Глава восьмая. Маски и истинные лица

Дверь женского туалета захлопнулась за Джисоном с таким грохотом, что даже грохочущий бас из зала на мгновение показался тишиной. Он шёл, почти бежал по тёмному коридору, вытирая губы тыльной стороной ладони так яростно, что кожа горела. Вкус Минхо — мята, виски и навязчивая сладость — преследовал его, въелся в поры. «Ублюдок. Конченный, самовлюбленный ублюдок», — молотила в висках мысль, но в глубине живота тлел стыдливый, предательский жар от того поцелуя.

Внезапно из бокового проёма, ведущего в гардеробную для артистов, выскочила девушка. Маленькая, хрупкая, в плюшевом халате поверх стразового купальника. Её лицо, густо нарумяненное, было искажено паникой.
—Джисон! О, боже, Джисон, ты меня спасёшь!
Она вцепилась ему в рукав,её пальцы дрожали.
—Что? Лиз, что случилось?
—Меня сегодня заменяют в випе! — она выпалила, глаза её блестели от слёз. — Тот урод, Ким, он… он сказал, что если я не появлюсь, он меня уволит! А у меня… у меня живот режет, как ножом, я не могу, понимаешь? Не могу даже стоять!

Джисон отшатнулся.
—При чём тут я? Я диджей!
—Но ты же… ты же единственный, кто знает, как двигаться! Я видела, как ты танцуешь! — она рыдала уже почти беззвучно, её тело сгибалось от спазма. — Пожалуйста! Это же всего один сет! Десять минут! Он уже заплатил, он будет ждать! Если никто не выйдет, он разнесёт весь клуб!

Она сунула ему в руки свёрток из чёрной ткани.
—Вот. Парик, платье, маска. Никто не узнает. Туфли… возьми мои, они на каблуке, но ты справишься. Джисон, ради всего святого… я тебя на коленях умоляю.

Он смотрел то на её побелевшие от боли губы, то на свёрток в своих руках. Мысль была абсурдной. Унизительной. Но где-то в глубине, под слоями гнева и стыда от только что произошедшего, шевельнулось что-то другое — азарт. Риск. Ещё более безумный, чем подпольные гонки. И возможность спрятаться. За маской. За другим обликом. Хотя бы на десять минут.
—Чёрт… — прошипел он. — Чёрт побери!

Он вырвался из её хватки и нырнул в тёмную каморку, служившую подсобкой. Дрожащими руками развернул свёрток. Чёрное платье-чехол, обтягивающее, с высоким разрезом до бедра. Рыжий парик длинных, вьющихся волос. Полумаска из чёрных кружев, закрывающая верхнюю часть лица. И туфли на шпильке, высоченные, убийственные.

Он разделся. Его собственные вещи, пахнущие потом и клубным дымом, скинул в угол. Надел платье. Ткань скользнула по телу, непривычно обтягивая бёдра, грудь. Парик пах чужими духами. Маска прижалась к лицу, меняя его до неузнаваемости. Он натянул чулки, прикреплённые к поясу от нижнего белья из комплекта, и встал на каблуки. Мир перевернулся. Он посмотрел в запылённое зеркало на стене. Отражение было чужим. Соблазнительным. Пугающим. Он не видел Джисона. Он видел призрак, тень, куклу.

Девушка, выглянувшая в дверь, ахнула.
—Боже… ты идеален. Комната «Сапфир». Иди. И спасибо… спасибо!

Он вышел в коридор, пошатываясь на непривычной высоте. Каждый шаг отдавался в висках. Сердце колотилось где-то в горле. Он толкнул дверь с табличкой «Сапфир».

Комната была небольшая, утопающая в полумраке. Тусклый красный свет. Низкий диван. Столик с бутылкой виски и одним бокалом. И на диване, развалившись с царственной небрежностью, сидел Минхо.

Джисон замер на пороге. Кровь отхлынула от лица, ударив в виски. Ирония судьбы была настолько чудовищной, что хотелось захохотать или разбить голову о косяк. Минхо медленно поднял на него глаза. Взгляд его был тяжёлым, оценивающим. Он не узнал его. В этом не было ни тени сомнения. Он видел лишь стриптизёршу, которую заказал.

— Ну, что стоишь? — голос Минхо был спокойным, чуть скучающим. — Начинай. Музыка уже есть.

Из скрытых динамиков лилась томная, чувственная джазовая композиция. Джисон сделал шаг вперёд. Его тело, годами отточенное в танцевальных залах и на диджейских сценах, знало, как двигаться. Но сейчас каждое движение было пыткой. Он начал. Медленно, будто сквозь воду. Руки поднялись, скользнули по воображаемым контурам тела. Бёдра задвигались в такт музыке, разрез на платье открывал длинную линию ноги в чулке. Он не смотрел на Минхо. Он смотрел в стену, пытаясь раствориться в роли, стать этой безликой, соблазнительной фигурой.

Минхо наблюдал. Не аплодировал, не подбадривал. Просто смотрел. Его взгляд был как рентген — холодный, проникающий. Когда Джисон, следуя заученному когда-то наспех увиденному движению, повернулся спиной и, слегка наклонившись, провёл руками по бёдрам, Минхо негромко хмыкнул.

Танец закончился. Джисон стоял, опустив руки, дыша ртом через щель в маске. Стыд и ярость кипели в нём, но он был скован этим дурацким платьем и этими проклятыми каблуками.

Минхо не спеша поднялся, достал из внутреннего кармана пиджака толстую пачку купюр и протянул её. Джисон машинально взял. Их пальцы не коснулись.
—Неплохо, — сказал Минхо. Его голос прозвучал прямо над ухом — он подошёл вплотную, неожиданно быстро. — Но слишком… технично. Без огня. Без желания.

Джисон молчал, сжимая пачку денег так, что бумага хрустела.
—Или, может, желание есть, — продолжил Минхо, его голос снизился до интимного шёпота, — но ты боишься его показать? Как и там, в туалете?

Джисон резко обернулся. Маска скрывала его лицо, но не могла скрыть дрожь в плечах.
—Отвали.
—Не отвалю, — Минхо улыбнулся. Он протянул руку и кончиком пальца провёл по краю кружевной маски, чуть не касаясь кожи. — Потому что я наконец понял. Это ты. За этой маской. Тот самый диджей, который пахнет чистым хлопком и боится собственной тени.

Джисон отпрянул, как от укуса.
—Заткнись.
—Почему? Правда режет? — Минхо шагнул вперёд, загоняя его к стене. — Ты носишь маску крутого парня. Пахнешь драками, бензином, громкой музыкой. А внутри… ты тот самый мальчик, который боится, что кто-то учует его настоящий запаок. Запаок чего-то чистого, незащищённого. И это меня безумно заводит.

Он не целовал его сразу. Он изучал. Его глаза бегали по маске, по линии губ, по трепещущему горлу.
—Почему? — выдавил наконец Джисон, и его голос звучал сдавленно, чужо даже для его собственных ушей. — Почему ты тогда сказал… про прокладки?

Минхо рассмеялся. Коротко, беззвучно.
—Чтобы раскусить тебя. Чтобы содрать первый слой краски. Самый грубый. Ты же реагируешь только на такие вещи — на грубость, на вызов. Нежность, искренность — ты от них бежишь, как чёрт от ладана. А я… я хочу добраться до того, что под ними. До той самой «Натуреллы». До чего-то настоящего.

И он, наконец, поцеловал его. На этот раз поцелуй был другим. Не захватом, а… исследованием. Медленным, неумолимым, раздвигающим губы, проникающим внутрь. Он целовал его, как будто пробовал на вкус эту самую уязвимость, которую учуял. Джисон сопротивлялся секунду, две… а потом его тело сдалось. Каблуки заставили его потерять равновесие, и он оперся о стену, а руки сами собой вцепились в плечи Минхо, не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться. Парик сполз набок. Маска стала влажной от дыхания. Поцелуй был горьким от стыда и пьянящим от запретности.

Когда Минхо отпустил его, они оба были бездыханны.
—Вот видишь, — прошептал Минхо, поправляя сбившийся парик на его голове с почти нежной ухмылкой. — Без масок — гораздо интереснее. Давай продолжим… в более комфортной обстановке?

Джисон ничего не ответил. Он просто стоял, чувствуя, как по его щеке под маской течёт что-то горячее. Он не знал, были ли это слёзы ярости или что-то ещё, более страшное. Он взял деньги, швырнул их Минхо в лицо, развернулся и, ковыляя на каблуках, выбежал из комнаты, оставляя за собой шлейф разорванной тайны и привкус собственного поражения.

---

Хёнджин метался по квартире, как зверь в клетке. Часы показывали три ночи. Образы Минхо и Феликса спорили в его голове, сливались, мучили его. Ему хотелось кричать. Хотелось разбить что-нибудь. Хотелось, чтобы этот кошмар закончился.

Внезапно зазвонил телефон. Вибрация в тишине прозвучала как взрыв. На экране — Феликс.
Сердце Хёнджина ёкнуло.Он взял трубку.
—Алло?
—Хёнджин? — голос Феликса был сонным, но встревоженным. — Ты… не спишь?
—Нет. А что?
—Мне… мне приснился странный сон. Ты был в нём. И… мне стало страшно. Не одному. Можешь… приехать?

В голосе Феликса не было ни намёка на его обычную самокритику или напряжённость. Была лишь голая, детская просьба о помощи. Хёнджин не раздумывал ни секунды.
—Я уже еду.

Он накинул первую попавшуюся куртку и выскочил из дома. Ночь была холодной и звёздной. Он ехал, почти не видя дороги, руководствуясь лишь мышечной памятью.

Феликс открыл дверь почти сразу. Он был в мятых пижамных штанах и просторной футболке, волосы всклокочены, глаза большие и тёмные от остатков сна.
—Прости, что побеспокоил, — пробормотал он.
—Не глупи, — Хёнджин вошёл внутрь. В квартире царил привычный для Феликса идеальный порядок, но сейчас в воздухе витала лёгкая паника.

Они сели на диван. Феликс налил чаю из термоса — зелёного, с мятой. Руки его слегка дрожали.
—Что приснилось? — осторожно спросил Хёнджин.
—Ты… ты превращался в рисунок. В один из моих скетчей. И я не мог тебя достать, потому что сам был за стеклом. Зеркала. И кричал, но звука не было, — Феликс говорил быстро, отрывисто. Он сделал глоток чая и обжёгся, поморщился. — Глупо, да?
—Не глупо, — тихо сказал Хёнджин. Он взял его руку в свои. Кожа Феликса была горячей. — Это не глупо.

Они сидели молча, пили чай. Напряжение постепенно спадало, растворяясь в тихом доверии этого ночного часа. Хёнджин рассказывал о чём-то незначительном — о новой краске, которую купил, о глупом заказе. Феликс слушал, уставившись в свою чашку.

Когда чай был допит, Феликс вдруг сказал:
—Я так устал. Устал от себя. От этого голоса в голове.
—Я знаю, — прошептал Хёнджин. — Я тоже.

Он осторожно, давая время отстраниться, обнял его за плечи. Феликс замер на секунду, потом обмяк, прислонившись лбом к его плечу. Его дыхание было тёплым и неровным. Хёнджин чувствовал, как бьётся его сердце — часто, как у пойманной птицы. Он начал гладить его по спине, медленно, круговыми движениями, как успокаивают ребёнка.

— Всё хорошо, — бормотал он. — Всё хорошо. Я здесь.

Они так и уснули — на диване, в обнимку, в лунном свете, пробивавшемся сквозь жалюзи. Феликс, наконец, перестал дёргаться во сне. Хёнджин, прижавшись щекой к его волосам, впервые за эту бесконечную ночь почувствовал не тревогу, а странное, щемящее спокойствие. Здесь, в объятиях того, кого он так долго боялся потревожить, было тихо. Не было масок. Не было оценок. Была только эта хрупкая, реальная тяжесть другого человека в его arms, и это было больше, чем он когда-либо смел желать.

«Мы носим маски не для того, чтобы обмануть других, а чтобы не видеть собственное отражение в их глазах. И только когда кто-то осмеливается сорвать её, мы понимаем, что под ней не было монстра — лишь ещё более испуганное, живое существо, жаждущее прикосновения.»