Глава десятая. Кровь прошлого и тексты настоящего

Утро было хрустально-холодным и невероятно ясным. Чонин стоял у окна в палате 307, уже одетый в свою собственную, пропахшую свободой одежду, и смотрел, как первые лучи солнца разбиваются о стёкла соседних зданий. Сегодня его выписывали. Сердце колотилось странно — не только от радости, но и от чего-то похожего на лёгкую панику. Позади оставалась не просто больница. Оставалась клетка, в которой он узнал вкус самого опасного и сладкого плода.

Дверь открылась. Вместо медсестры с бумагами вошёл Сынмин. Он был в своём обычном тёмном костюме, но без белого халата. В руках — тонкая папка с документами. Его взгляд, тёплый и холодный одновременно, нашёл Чонина.
—Всё в порядке. Вы свободны, — произнёс он деловито, но не сделал ни шага к выходу.
—Спасибо, — хрипло сказал Чонин, не двигаясь с места. — За всё.

Воздух между ними снова сгустился, зарядился молчаливым током. Хёнджин, который должен был вот-вот подъехать, пока не появлялся. Они были одни. Сынмин медленно положил папку на тумбочку и сделал два шага вперёд.
—Ты… будешь осторожнее? — спросил он, и в его ровном голосе прозвучала неуловимая трещинка.
—С мотоциклом? Или с чем? — улыбнулся Чонин, но улыбка вышла нервной.
—Со всем. С жизнью. Она у тебя одна, — Сынмин был теперь совсем близко. Он поднял руку, и на мгновение Чонин подумал, что тот коснётся его лица. Но рука замерла в воздухе. — И… очень яркая. Не торопись её потушить.

И тогда Чонин не выдержал. Он закрыл расстояние между ними, обхватил Сынмина за шею и притянул к себе. Поцелуй. На этот раз не яростный, не пьяный, не отчаянный. А какой-то… прощальный и в то же время обещающий. Губы Сынмина сначала оставались неподвижными, холодными, но потом оттаяли, ответив мягким, почти робким движением. Это длилось недолго. Несколько драгоценных секунд, в которых вместилось больше, чем в часы разговоров.

Когда они разъединились, Сынмин, не глядя на него, сунул руку в карман пиджака и достал аккуратный, чёрный визитный картон.
—Мой номер. И… юзернейм в Telegram. В случае… если что-то заболит. Или просто… — он не закончил, просто положил карточку Чонину в ладонь.
Чонин сжал её,чувствуя под пальцами гладкость бумаги и лёгкий холод, исходящий от неё.
—Я напишу. Очень скоро.

В этот момент в дверь постучали, и на пороге показался Хёнджин. Сынмин мгновенно отступил, его лицо снова стало непроницаемой маской врача. Он кивнул на прощание и вышел, оставив Чонина с горящими губами и визиткой, впивающейся в кожу ладони.

---

Тем временем Чанбин, вдохновлённый утренней тишиной и чашкой крепкого кофе, открыл свой чёрный блокнот. Он с удовлетворением перечитал первую главу и принялся за вторую. Его пальцы быстро бегали по строчкам:

«Под покровом ночи. Глава 2.
Поцелуй в грязном туалете клуба оставил на губах Джисона вкус мяты, виски и полного поражения. Он сбежал, как мальчишка, проклиная себя за слабость и за то предательское тепло, которое разлилось по животу. Минхо же остался стоять среди разбитых плиток, впервые за долгие годы чувствуя не триумф, а щемящую, непонятную пустоту. Он смотрел на свои пальцы, которые только что держали того, кто пах не подделкой, а чем-то настоящим, и что-то внутри, давно забытое и похороненное под слоями цинизма, дрогнуло.

На следующий день Минхо не поехал на съёмки. Он отменил всё. Вместо этого он оказался в крошечной, затерянной в переулках кофейне, которую однажды мельком упоминал Джисон. Он сидел за столиком у окна, пил горький американо и ждал. Он не был уверен, придёт ли Джисон. Но он ждал.

Джисон пришёл. Без своей привычной чёрной косухи, в простом сером худи, с лицом, на котором читалась усталость и нерешительность. Он увидел Минхо и замер в дверях, словно contemplating развернуться и уйти. Но не ушёл. Подошёл и сел, не глядя на него.

— Зачем? — спросил Джисон, уставившись в свою чашку капучино, которую заказал автоматически.
— Чтобы извиниться, — сказал Минхо, и эти слова дались ему тяжелее, чем любая роль. — По-настоящему. Без игр.
— Ты не умеешь без игр.
— Научусь, — тихо ответил Минхо. — Если ты дашь шанс.

Он протянул через стол маленькую коробочку. Не с дорогими часами или украшением. В ней лежала старая, немного поцарапанная кассета с записью. На этикетке детской рукой было выведено: «Микс для Джисюни. Лето 1998». Это была та самая кассета, которую он много лет назад, будучи совсем другим человеком, записал для первого мальчика, который ему понравился. Он её никому никогда не показывал. А теперь отдавал. Как ключ. Как признание. Как просьба о пощаде.

Джисон взял кассету. Его пальцы дрожали. Он поднял глаза, и в них Минхо впервые увидел не злость, не страх, а ту самую уязвимость, которую так хотел разглядеть и так боялся разрушить.
— Я… не знаю, что с этим делать, — прошептал Джисон.
— Ничего не делай, — ответил Минхо. Его рука сама потянулась через стол, остановившись в сантиметре от руки Джисона. — Просто… позволь мне иногда быть рядом. Не как тому парню из туалета. А как… тому, кто записал эту кассету.

И в тишине кофейни, под тихое потрескивание винила на проигрывателе, что-то сломалось. И что-то начало медленно, осторожно строиться заново.»

Чанбин отложил ручку, удовлетворённо вздохнул. В его вымышленном мире всё было проще и понятнее. И намного романтичнее.

---

Чонин временно поселился у Хёнджина. Маленькая квартирка художника была завалена эскизами и пахла масляной краской и чаем. Это было уютно. Феликс, как заботливая наседка, принёс ему кашу «для восстановления сил» и домашний яблочный сок.
—Ешь, — строго сказал он, наблюдая, как Чонин ковыряет ложкой в тарелке. — Ты же должен окрепнуть.
—Да, мама, — усмехнулся Чонин, но съел всё до последней ложки. Он чувствовал себя странно — свободным, но не на своём месте. Его мысли были там, в больнице, с тем, кто сейчас, наверное, ходит по белым коридорам, прикасаясь к другим людям своими холодными, знающими руками.

---

Сынмин действительно вернулся в свою пустую, бесшумную квартиру. Тишина здесь была абсолютной, нарушаемой лишь редкими звуками города за бронированными стеклами. Он подошёл к старому дубовому шкафу, открыл его. Внутри, на полках, лежали не книги, а свитки и фолианты в потёртых кожаных переплётах. Он взял один, самый старый. Кожа была шершавой и холодной, как кожа мумии.

Он не стал его читать. Он просто держал в руках, и воспоминания нахлынули сами, без спроса, ясные и жуткие, как вчерашний день.

Воспоминание. Конец XVII века.
Он не был Сынмином. Он был Ыйджо, сыном палача. Не простого палача, а охотника на нечисть. Его отец, могучий мужчина с лицом, изборождённым шрамами, славился тем, что находил и уничтожал ведьм и вампиров. Ыйджо с детства помогал ему — точил колья, носил смолу для факелов, смотрел, как горят на кострах те, кого отец называл «исчадиями». Он видел их глаза — не демонические, а полные смертельного ужаса и непонимания. Чаще всего это были просто чужаки, одинокие женщины, больные люди. Но отец был непреклонен. «Всякая нечисть умеет прикидываться человеком, сын. Не поддавайся жалости».

Ыйджо вырос. Сомнения росли вместе с ним. Однажды он последовал за отцом в лес не для помощи, а из тайного желания доказать себе, что тот прав. Он нашёл их логово — не логово монстров, а убежище. Группа оборванных, испуганных существ, прятавшихся от солнца и людей. Среди них были дети. Они не напали на него. Они смотрели с животным страхом. И тогда отец и его люди ворвались с факелами и железом. Началась бойня. Ыйджо закричал, пытаясь остановить, но его оттолкнули. Он видел, как гибнут те, кто просто хотел жить. В хаосе чьи-то острые, нечеловеческие клыки впились ему в шею. Боль была адской. А потом — холод. Всепроникающий, выжигающий изнутри холод.

Отец, увидев укус на сыне, не застыл в ужасе. В его глазах вспыхнула знакомая ярость. «Ты осквернён. Ты стал одним из них». Ыйджо понял — он будет следующим на осиновом колье. Он бежал. Истекая кровью, которая уже становилась чужой, с холодом, пожирающим внутренности, он бежал от единственного дома, который знал.

Потом были недели, месяцы агонии. Голод. Нечеловеческий, сводящий с ума голод, который кричал в каждой клетке. Он пытался убить себя — бросался со скал, но его тело уже было не человеческим, оно ломалоcь и срасталось. Он искал смерти в реке, но не мог утонуть. Он не прикасался к людям. Даже к заблудившемуся ребёнку в лесу. Он предпочёл бы сгореть. Но инстинкт был сильнее.

И вот однажды, почти обезумев, он наткнулся на стаю волков, деливших добычу. Запах звериной крови, горячей и дикой, ударил в ноздри. Что-то в нём сорвалось с цепи. Он набросился не как человек, а как само воплощение голода. Это был не бой, это была бойня. Когда он пришёл в себя, вокруг лежали тела волков, а его рот и руки были липкими от тёплой крови. Голод… отступил. Немного. И впервые за долгое время в его мёртвую грудь проник лучик не надежды, а понимания. Можно жить. Не как человек. Не как монстр его отца. А как это… что-то между. Питаясь тем, что не кричит от ужаса при твоём приближении.

Сынмин открыл глаза. Он сидел на полу в своей современной квартире, а древний фолиант лежал у него на коленях. Его пальцы сжались так, что кожа на костяшках побелела.
—«Выживание — не подвиг. Это просто привычка, которую ты приобретаешь, когда все другие варианты исчезают», — прошептал он слова, которые когда-то выцарапал на стене пещеры, ставшей его первым убежищем после превращения.

В тишине квартиры завибрировал телефон. Он посмотрел на экран. Telegram. Новое сообщение. От пользователя @crash_photo (Чонин).
«Привет.Как ты? Что нового?»

Сынмин смотрел на эти простые, живые слова. Они светились в темноте комнаты, как маяк. Он потянулся к телефону, его пальцы замерли над клавиатурой. Мир его отца, мир костров и осиновых кольев, мир волчьей крови и векового одиночества — всё это разбилось о три глупых, обыденных вопроса. Он набрал ответ, медленно, по одной букве:
«Купил бычью кровь.Ничего нового.»

Он отправил. И почти сразу пришёл ответ: смайлик с подмигивающим языком и текст: «Скучно. Надо было меня пригласить, помог бы выбрать свеженькую 😉».

Сынмин не смог сдержать короткий, беззвучный выдох, похожий на смех. Он положил телефон на пол, рядом с древней книгой. Два мира. Кровь прошлого и тексты настоящего. И он, застывший между ними, всё больше понимал, что его тянет к светящемуся экрану, а не к пыльным страницам проклятой памяти.