Глава шестая. Точки невозврата

Губы Сынмина были ледяным пламенем, а его поцелуй — падением в бездну, куда Чонин летел с распахнутыми объятиями. Это был не просто поцелуй. Это был акт раскрытия, исповедь без слов. Тело Сынмина, прижатое к нему, было твёрдым, как скала, и холодным, как могильный камень, но там, где они соприкасались, кожа Чонина горела. Руки в чёрных перчатках впивались в его волосы, в шею, властно удерживая, но не причиняя боли — лишь подчёркивая полную невозможность сопротивления. И он не сопротивлялся. Он ответил с той же яростной отдачей, впиваясь губами в эти холодные губы, кусая их, пытаясь выпить из них хоть каплю тепла, которого там не было и никогда не будет.

Когда Сынмин оторвался, это было похоже на то, как отдирают пластырь от свежей раны — резко, больно, оставляя щемящее ощущение пустоты. Они дышали в унисон, хотя один из них дышать не нуждался. Лоб Сынмина прижался ко лбу Чонина, его глаза, теперь полностью золотые, без намёка на человеческую радужную оболочку, пылали так близко, что в них можно было утонуть.

— Как? — выдохнул Сынмин, и его голос был хриплым от нечеловеческих эмоций. — Как ты понял? С первой встречи?

Чонин, пытаясь перевести дух, выдавил из себя улыбку.
—Ты шутишь? Это же очевидно. Твои руки… всегда в перчатках. Даже когда трогаешь рану. Твои глаза на свету… они дают странный отсвет. Ты никогда не ешь при мне. Ты двигаешься иногда так быстро, что это просто… невозможно. И запах. От тебя пахнет не людьми. Пахнет старыми книгами, холодной землёй и… медью. Как кровь, но не свежая. Древняя.

Сынмин замер, слушая этот перечень. На его лице промелькнуло что-то похожее на изумление, смешанное с ужасом.
—И видя всё это… ты не убежал? Не закричал? Не попытался вбить в меня осиновый кол? — в его тоне прозвучала горькая ирония.
—Меня всегда тянуло к опасному, — честно признался Чонин. Его пальцы дрожали, когда он прикоснулся к щеке Сынмина, ощущая под кожей невероятную твёрдость. — А ты… ты самая опасная и самая прекрасная вещь, которую я когда-либо видел.

Слова, сказанные без тени насмешки, без страха, повисли в воздухе. Сынмин смотрел на него, будто видел впервые. Барьер между врачом и пациентом, между человеком и монстром, был не просто разрушен — он был растоптан, сожжён в огне этого поцелуя. Он медленно, почти нерешительно, наклонился и снова прикоснулся губами к губам Чонина. На этот раз поцелуй был другим — не таким яростным, более исследующим, почти… нежным. Это было ещё страшнее.

Когда они снова разъединились, Чонин, пытаясь вернуть хоть каплю привычной лёгкости, хрипло рассмеялся.
—Знаешь, кого ты мне напоминаешь? Карлайла Каллена из «Сумерек». Тот тоже врач-вампир, который не пьёт человеческую кровь. Только ты… ты гораздо горячее. Вернее, холоднее. Или… чёрт, я запутался.

Сынмин фыркнул. Это был короткий, сухой, совершенно неожиданный звук, похожий на смех, который разучился быть смехом.
—«Сумерки»… — он произнёс это слово с таким презрением, что Чонин снова засмеялся. — Романтичная чушь для девочек-подростков. В реальности всё не так… эстетично.
—А как? — тут же спросил Чонин, его глаза заблестели от любопытства.
—Грязно. Больно. Одиноко, — ответил Сынмин, и его взгляд снова стал отстранённым, уходящим в себя, в те века, которые Чонин не мог даже представить. — И никакого сверкания на солнце. Только пепел.

Он выпрямился, отстранился, и пространство между ними снова наполнилось холодным воздухом. Его золотые глаза медленно потухли, вернув свой обычный, тёмно-карий оттенок. Маска доктора Ким снова начала собираться на его лице, но теперь Чонин видел трещины на ней. Видел, как тяжело ему даётся это возвращение к роли.
—Отдыхай, — сказал Сынмин, его голос снова стал профессиональным, но в нём была новая, едва уловимая хрипотца. — Я… мне нужно идти.

Он вышел, не оглядываясь. Чонин упал на подушки, прикрыл глаза ладонью. Его губы горели, тело дрожало, а в душе бушевал ураган из восторга, страха и непреодолимого влечения. Он только что целовал вампира. И вампир целовал его в ответ.

---

В гримёрке студии пахло пудрой, лаком для волос и напряжением. Хёнджин торопливо снимал с себя стилизованную куртку, его пальцы дрожали. Съёмка закончилась, но атмосфера оставалась заряженной. Минхо, уже переодевшийся в свои собственные дорогие, безупречно сидящие вещи, прислонился к зеркалу и наблюдал за ним.

— Отличная работа сегодня, — сказал Минхо, его голос был бархатным, как всегда. — Особенно в тех кадрах, где ты пытался от меня отстраниться. Получилось очень… естественно.
—Я не пытался, — буркнул Хёнджин, не глядя на него. — Мне просто было неудобно.
—О, — Минхо оттолкнулся от зеркала и сделал несколько неторопливых шагов в его сторону. — А мне показалось, что там была настоящая химия. Такое сырое, настоящее напряжение.

Он остановился прямо за спиной Хёнджина. Хёнджин видел его отражение в светящейся рамке зеркала. Минхо наклонился, и его губы почти коснулись мочки уха Хёнджина. Тёплое дыхание заставило того вздрогнуть.
—Знаешь, у тебя очень чувствительные уши, — прошептал Минхо, и его голос стал низким, интимным. — Это видно было даже на фотографиях.

И прежде чем Хёнджин успел отреагировать, Минхо слегка, игриво прикусил мочку его уха. Не больно. Но достаточно чётко, чтобы это не было случайностью.

Хёнджин отпрянул, как от ожога, резко развернувшись. Его лицо горело, в глазах плескалась смесь шока, гнева и смущения.
—Что, чёрт возьми, ты себе позволяешь?!
—Флиртую, — невозмутимо ответил Минхо, улыбаясь своей самой обаятельной улыбкой. — Разве не очевидно? Ты интересный. Творческий. Красивый в своей… замкнутости.
—Мне… мне нравится другой человек, — выпалил Хёнджин, отступая к двери.
—И что? — Минхо пожал плечами, словно речь шла о выборе между чаем и кофе. — Я не требую монополии. Мне нравится ты. Мне нравится Джисон. Мне может нравиться кто-то ещё. Жизнь коротка, Хёнджин. А со мной… весело. Я могу встречаться и с тобой, и с твоей тайной пассией, если он не против. И с Джисоном впридачу. Чем больше, тем веселее, не находишь?

В его словах не было ревности, не было страсти. Была лишь спокойная, всепоглощающая уверенность в своём праве брать то, что хочется. И в том, что правила пишутся для других.

Хёнджин смотрел на него, не веря своим ушам. Его мир, построенный на тайных взглядах, нежных рисунках и тихих мечтах, рушился под напором этой циничной, вседозволенной простоты.
—Ты… ты конченный ублюдок, — прошептал он, не в силах найти слов посильнее, которые бы передали всю глубину его отвращения и смятения.
—Возможно, — легко согласился Минхо. — Но зато честный. Подумай над моим предложением.

Хёнджин больше не мог это выносить. Он резко развернулся, выскочил из гримёрки и почти бегом бросился к мужскому туалету. Он заперся в кабинке, упал на крышку унитаза и, спрятав лицо в ладонях, начал глухо, бешено материться, выкрикивая самые грязные слова, какие только знал, чтобы заглушить хаос внутри. За его спиной, на стене кабинки, кто-то давно выцарапал слово «Liar» — «Лжец». Он смотрел на него, и буквы расплывались перед глазами.

---

Чанбин же парил в облаках абсолютного, безмятежного счастья. Долг был оплачен. Давление, которое сжимало его виски последние недели, исчезло. Он чувствовал себя чистым, лёгким, заново рождённым. Идиотские азартные игры, подпольные ставки, риск быть избитым в тёмной подворотне — всё это осталось в прошлом. Он дал себе слово.

Вместо того чтобы ехать в подпольный клуб или на сомнительный трек, он зашёл в книжный магазин и купил себе дорогой блокнот в твёрдой обложке и набор хороших ручек. Потом, дома, устроившись на полу с чашкой чая, он открыл ноутбук. Он долго смотрел на пустой экран, потом набрал в поисковике: «Как писать фанфики? Советы для начинающих».

Он увлёкся. Сначала было страшно — он же не писатель, он тренер, человек действия. Но слова стали приходить сами. Он начал с простого — с фанфика по мотивам любимой дорамы, где второстепенный персонаж наконец получал свою любовь. Потом решился на смелое — на RPF (real person fiction) про свою же компанию друзей, где все они были агентами секретной службы. Он писал про Банчана-лидера, про Феликса-хакера, про Чонина-гонщика, про себя — сильного и ловкого оперативника. Это было весело, безобидно и невероятно увлекательно. Каждый раз, погружаясь в вымышленный мир, он чувствовал, как настоящие тревоги отступают. Он нашёл своё убежище. И, сам того не зная, начал создавать миры, где все их тайны и страхи превращались в захватывающие сюжетные повороты, где всё всегда заканчивалось хорошо.

Он писал глубоко за полночь, улыбаясь своим мыслям, совершенно не подозревая, что в это же самое время его друг целует вампира в больничной палате, другой друг отбивается от назойливых ухаживаний в туалете, а третий — только что выиграл гонку, чтобы спасти его от долговой ямы. Их жизни сплетались в причудливый узор, где у каждого была своя битва, свои демоны и своя, пусть хрупкая, надежда на свет в конце туннеля.

«Правда в том, что точки невозврата редко бывают громкими. Чаще всего это тихий щелчок в душе, когда ты понимаешь, что назад пути нет — только потому, что тебя уже не манит то, что осталось позади.»