Глава вторая. Прикосновение к стеклу

Холодный свет луны лился сквозь панорамные окна его апартаментов, превращая всё в монохромную гравюру из теней и серебра. Сынмин стоял посреди стерильно чистого пространства, его пальцы расстёгивали пуговицы рубашки с механической точностью. Одежда легла на спинку кресла идеально ровными складками — ему требовался порядок, структура, контроль. Особенно сегодня. Особенно после той палаты, после того взгляда, после этого… запаха.

Холодильник в чёрной кухне-острове гудел низко, почти неслышно. Он открыл его — внутри, на полках, аккуратные стеклянные колбы с тёмно-красной жидкостью. Бычья кровь. Охлаждённая, лишённая жизни, безопасная. Он налил в высокий бокал, наблюдая, как тягучая субстанция стекает по стенкам. Поднёс к губам. Вкус был знакомым — металлическим, с оттенком соли и чего-то безнадёжно чужого. Он пил медленно, чувствуя, как холодное тепло расходится по сосудам, утоляя голод, но никогда — потребность. Никогда — настоящую жажду.

Экран телевизора вспыхнул синим светом. Он выбрал случайную дораму — «Ты прекрасна». Глупые человеческие переживания, наигранные эмоции, счастливые концы. Он смотрел, не видя, облокотившись о холодное стекло окна. Вампиры не спят ночью. Ночь — это их стихия, время, когда тени оживают, а тайны выходят на поверхность. Но для него ночь была лишь продолжением дня — ещё одной сменой, ещё одной борьбой, ещё одним актом великой мистификации под названием «нормальная жизнь».

Он провёл так несколько часов, пока за окном чёрный бархат неба не начал сереть по краям. Рассвет. Враждебное, размывающее границы время. Он выпил ещё одну порцию, почистил зубы с особой тщательностью, смывая малейший намёк на красное. Надел свежий костюм, перчатки. Осмотрелся в зеркале — безупречный доктор Ким. Ни трещинки.

---

В палате 307 пахло кашей. Чонин ковырял пластиковой ложкой в безвкусной овсяной массе, его взгляд блуждал по скучным стенам. Нога ныла тупой, навязчивой болью. Он мечтал о своём фотоаппарате, о весе зеркала, о запахе проявителя. О свободе. О скорости. О том, чтобы снова оказаться за рулём мотоцикла, где ветер выдувает из головы все дурацкие мысли. Вроде мысли о слишком холодных руках и слишком проницательных глазах.

Дверь открылась без стука. Сынмин вошёл с картой в руках. Он казался ещё бледнее при дневном свете, будто высеченным из льда.
—Утро, — произнёс он, не глядя на Чонина, изучая записи. — Как спал?
—Отвратительно. Кровать скрипит, — буркнул Чонин, откладывая кашу.
—Это не входит в список моих обязанностей — обеспечивать тишину, — холодно ответил Сынмин. Он подошёл, поставил карту. Его движения были быстрыми, эффективными. Он проверил пульс, давление, мельком взглянул на зрачки. Его перчатки скользнули по коже запястья Чонина. — Отёк спадает. Рентген после обеда.
—А можно пораньше? Я бы хотел…
—Можно тогда, когда скажу я, — Сынмин перебил его, и в его голосе впервые прозвучало раздражение. Оно было тонким, как лезвие. Он встретился с Чонином взглядом, и на секунду в воздухе снова запахло озоном перед грозой. Затем он резко отвернулся. — Медсестра сменит повязку в полдень.
И он ушёл,оставив за собой лёгкий шлейф холода и дорогого, почти неуловимого одеколона.

Чонин остался сидеть, сжимая простыню в кулаке. Чёрт возьми, но этот человек выводил его из себя. И притягивал. Одновременно.

Через час дверь приоткрылась, и внутрь просунулась рыжая голова Феликса.
—Всё ещё жив? — он прошептал, как заговорщик.
—К сожалению, — ухмыльнулся Чонин.
Феликс влетел,держа в руках пластиковый пакет. Он нервно огляделся, будто проверяя, всё ли на своих местах, и вытащил оттуда DVD-бокс с зелёным огром на обложке.
—Твой «Шрек». Только, пожалуйста, не говори, что я это принёс. Здесь, кажется, запрещены посторонние диски.
—Ты ангел, Фели. Настоящий, — Чонин искренне обрадовался.
Феликс покраснел,поёрзал на месте.
—Ладно, мне бежать. Репетиция. Не дерись больше, дурак.
Он исчез так же быстро,как и появился.

Чонин вставил диск в портативный плеер, который Феликс принёс накануне. Знакомая музыка заполнила палату, глупая и уютная. Он откинулся на подушки, пытаясь раствориться в мультяшном мире, где проблемы решались песней и дружбой. Но даже ироничные шутки Шрека не могли полностью заглушить зуд под кожей. Зуд побега.

---

Тем временем, в кофейне на углу, Банчан, Чанбин и Хёнджин обсуждали дела. Банчан сидел прямо, его пальцы ровным ритмом отстукивали по столу.
—Итак, гонка на следующей неделе. Участвуем? — спросил Чанбин, грызя ноготь.
—Слишком рискованно, — покачал головой Банчан. — Последний раз Чонин чуть не убился. А теперь он и правда в больнице.
—Он взрослый, сам решает, — пожал плечами Чанбин, но в его глазах мелькнула тень беспокойства.
—Может, стоит сосредоточиться на легальных проектах? — мягко вставил Хёнджин, рисуя что-то на салфетке. — У меня есть заказ на серию иллюстраций для нового клуба…
Они говорили ещё полчаса,но разговор не клеился. У каждого были свои тайны, свои демоны. Банчан смотрел на экран телефона, где мигало уведомление от неизвестного номера. Чанбин думал о долге, который нужно было отдать к пятнице. Хёнджин — о давящем молчании в своей пустой квартире. Вскоре они разошлись, каждый в свою клетку из повседневных забот.

Джисон настраивал пульт в полумраке только что открывшегося бара. Ритмичная музыка тихо билась о стены. Внезапно дверь открылась, впустив луч света, в котором застыл силуэт Минхо.
—Работаешь даже днём? — голос Минхо был бархатным, с лёгкой насмешкой.
—День, ночь — какая разница? — парировал Джисон, не оборачиваясь. Он чувствовал приближение Минхо спиной.
—Большая. Ночью всё выглядит иначе. Более… откровенно, — Минхо подошёл вплотную, облокотившись о пульт. Его плечо коснулось плеча Джисона. — Например, твои руки. Днём они просто руки диджея. А ночью… на них видны все шрамы.
Джисон замер.Минхо медленно, намеренно провёл пальцем по его костяшкам, по свежим ссадинам.
—Драка в «Лабиринте», да? Слышал.
—Отстань, Минхо, — Джисон попытался отстраниться, но не смог. Прикосновение было слишком… целенаправленным.
—Не хочешь — не буду, — Минхо убрал руку, но его улыбка говорила, что он уже получил то, что хотел — реакцию. — Как Чонин?
—Скучает. Надо бы навестить.
—Обязательно, — Минхо повернулся к выходу. — Скажи ему, что я передаю привет. И что… я скучаю по нашим ночным обсуждениям кино.
Он ушёл,оставив за собой шлейф дорогого парфюма и неразрешённого напряжения.

Феликс, закончив репетицию, заехал к Хёнджину. Тот сидел на полу посреди листов с эскизами, в руках карандаш, на лице — выражение глубокой сосредоточенности.
—Привет. Привёз пиццу, — Феликс поставил коробку на пол, стараясь не наступить на рисунки.
Они ели молча,каждый погружённый в свои мысли. Феликс украдкой наблюдал за Хёнджином, за тем, как тот водит пальцем по контуру нарисованного окна. В этих рисунках всегда было много окон. И отражений.
—Слушай, Феликс… — начал Хёнджин, но потом замолчал, смахнул крошку с бумаги. — Неважно.
Феликс кивнул,не настаивая. Некоторые двери лучше не открывать. Некоторые стекла лучше не разбивать.

---

В палате 307 Чонин досмотрел «Шрека» до конца. Титрам. Чувство заключения накрыло его с новой силой. Он посмотрел на окно. Оно было стандартным больничным, но открывалось. На втором этаже. Внизу — кусты.
Безрассудная,пьянящая идея созрела в его голове мгновенно.
Он медленно,превозмогая боль, слез с кровати. Одел джинсы и куртку, которые принёс Феликс. Взял костыль. Осмотрелся — в коридоре тишина, обеденный перерыв.
Окошко открылось с лёгким скрипом.Холодный воздух ударил в лицо. Он перекинул здоровую ногу через подоконник, затем, стиснув зубы, потащил загипсованную. Сердце бешено колотилось — от боли, от страха, от предвкушения свободы.
Он сполз по стене,ухватившись за трубу, и грузно приземлился в кусты. Вскрикнул от резкой боли в ноге, но тут же зажал рот ладонью. У него получилось!
Опираясь на костыль,он заковылял к выходу со двора больницы. Ещё несколько метров, и он будет на улице, сможет поймать такси…

Тень упала на него сзади, длинная и холодная.
—И куда это вы собрались, пациент Ли?
Голос был тихим,но он прозвучал как удар хлыста. Чонин обернулся.
Сынмин стоял в нескольких шагах.Он был без халата, в том же строгом костюме, руки в перчатках засунуты в карманы. Его лицо было абсолютно непроницаемым, но в глазах горел ледяной огонь. Неестественно быстрый, он оказался прямо перед Чонином в мгновение ока.
—Я… подышал, — брякнул Чонин, чувствуя, как глупо это звучит.
—Через окно? Со сломанной ногой? — Сынмин шагнул вперёд. Чонин отступил, спина его упёрлась в холодную кирпичную стену. Выход был отрезан. — Вы невыносимы. Вы безрассудны. Вы…
—Живой, — выдохнул Чонин, глядя прямо в эти горящие глаза. — Я не могу там сидеть. Я задыхаюсь.
Они стояли так близко,что Чонин чувствовал исходящий от Сынмина холод. Врач поднял руку, будто собираясь схватить его за плечо, но замер. Его взгляд упал на губы Чонина. А взгляд Чонина — на его бледные, идеально очерченные губы.
Напряжение достигло точки кипения.Где-то упала металлическая крышка, громко звякнув. Сынмин вздрогнул, сделал резкое движение, чтобы отстраниться, но Чонин, потеряв равновесие на костыле, пошатнулся вперёд.
Их губы столкнулись.
Столкнулись жёстко,неловко, не по правилам. Холод. Ошеломительный, пронизывающий холод и электрический шок, пробежавший по всему телу Чонина. Это длилось меньше секунды, но время остановилось. Он почувствовал вкус — не крови, а чего-то древнего, горького и невероятно сладкого одновременно, как тёмный шоколад с перцем.
Сынмин отпрянул так,как будто его ударили током. Его глаза расширились от чистого, первобытного ужаса. На его безупречном лице появилась трещина. Он вытер губы тыльной стороной перчатки, быстрым, почти паническим движением.
А Чонин,опираясь на стену, чувствуя, как горит его собственная кровь, выдохнул слова, которые созревали в нём с самой первой встречи. Слова, рождённые интуицией, азартом и безумным влечением к этой смертельной тайне.
—Поцелуй меня, вампир.
Тишина повисла между ними,густая, как смоль. Глаза Сынмина потемнели, в них исчезли последние следы человеческого. Осталось только что-то древнее, хищное и бесконечно одинокое. Он снова шагнул вперёд, и теперь это было движение зверя.
—Ты, — прошипел он, и его голос звучал так, будто исходил не из гортани, а из самой глубины веков, — не знаешь, о чём просишь.

«Иногда граница между спасением и проклятием тоньше лезвия бритвы. И куда опаснее — когда ты начинаешь жаждать порезаться.»