Глава девятая. Утро после

Стеклянная дверь женского туалета захлопнулась за Джисоном с таким звонким щелчком, будто поставила точку в абсурднейшей сцене его жизни. Минхо остался стоять посередине грязного кафельного пола, в воздухе ещё витал призрачный аромат чужих духов с парика и его собственной наглости.

Тишину разорвал глухой, сокрушительный удар. Его кулак врезался в стену рядом с разбитым зеркалом. Отштукатуренная поверхность поддалась с сухим хрустом, оставив вмятину и кровавые ссадины на его костяшках. Боль была острой, ясной, почти очищающей.
—Идиот, — прошипел он себе сквозь стиснутые зубы. Голос звучал хрипло, незнакомо. В нём не было привычной самодовольной игры. Была лишь голая, неприкрытая ярость — на самого себя. — Полный, безнадёжный идиот.

Он видел, как Джисон побежал — неловко, спотыкаясь о невыносимые каблуки, прижимая к груди свёрток со своей одеждой, как последний щит. И в этот момент что-то щёлкнуло внутри Минхо. Что-то, чего он не испытывал, кажется, никогда. Не досада от упущенной добычи. Не раздражение от непокорности. А стремительная, холодная волна паники. Паники от того, что этот человек, этот дерзкий, пахнущий «Натуреллой» диджей, сейчас исчезнет. Навсегда. И виной тому будет он, Минхо, со своей ядовитой игрой.

Он рванулся с места. Выскочил в коридор, потом в главный зал клуба, где музыка уже стихала, а уставшая толпа начинала расходиться.
—Стой! — его крик, незнакомо-отчаянный, прозвучал над приглушённым гулом. Люди оборачивались, уставшие глаза загорались любопытством. — Джисон! Стой, чёрт побери!

Он увидел его у служебного выхода — уже без парика, в своей чёрной косухе и рваных джинсах, с лицом, искажённым гневом и стыдом. Джисон резко обернулся на крик, его глаза сверкнули в полумраке, как у загнанного зверя, и он рванул дверь на улицу.
—Джисончик! — этот уменьшительно-ласкательный суффикс сорвался с его губ сам, дико и нелепо. — Прости! Прости меня, дурака!

Последние слова он кричал уже в промозглый ночной воздух, выбегая на пустую, залитую неоновым светом улицу. Джисон бежал впереди, не оглядываясь, его силуэт растворялся в предрассветной дымке. Минхо помчался за ним, его дорогие туфли гулко стучали по асфальту. Он не бегал так со времён юности, когда нужно было уносить ноги от разгневанных «клиентов».
—Джисон, стой! Давай поговорим! Хотя бы выслушай!

В голове у Джисона, бежавшего что есть мочи, стучал один и тот же абсурдный ритм: «Ну и дурак. Ну и конченный дурак. То целует, то про прокладки говорит, то «стой» кричит. Что ему от меня нужно? Чего он добьётся?»

И от этого вопроса ноги сами стали замедляться. Усталость, выброс адреналина, полная неразбериха — всё накрыло его с головой. Он остановился, опершись ладонями о колени, задыхаясь. Холодный воздух обжигал лёгкие.

Минхо подбежал следом, тоже едва переводя дух. Между ними было метров пять. Тишина ночного города давила на уши.
—Я… — Минхо выпрямился, провёл рукой по лицу, смахивая пот и сбивая идеальную укладку. — Я извиняюсь. По-настоящему. Это было… отвратительно. И с поцелуем в туалете, и со всем этим… спектаклем. Я вёл себя как последний мудак.

Джисон молчал, просто смотрел на него, его грудь тяжело вздымалась.
—Не жди, что я буду ползать на коленях, — продолжил Минхо, и в его голосе появилась знакомая резкость, но теперь она была направлена внутрь себя. — Я не умею. Но… я больше не буду. Не буду трогать, если не хочешь. Не буду говорить гадости. Просто… не исчезай.

Джисон медленно выпрямился. Его лицо в свете уличного фонаря было бледным, усталым, но уже без той животной паники.
—Зачем? — хрипло спросил он.
—Не знаю, — честно ответил Минхо. — Потому что ты единственный, кто пахнешь не фальшью, а чистым хлопком, даже когда злишься. И мне… чертовски интересно, что ещё у тебя внутри, кроме злости.

Он махнул головой в сторону своей машины, припаркованной впереди.
—Давай я отвезу тебя. Просто отвезу. Без разговоров, если не хочешь.

Джисон колебался секунду, другую. Потом кивнул, коротко и резко. Они сели в машину. Дорога до квартиры Джисона прошла в абсолютной тишине, нарушаемой лишь шумом двигателя. Минхо не включал музыку. Не пытался заговорить. Он просто вёл машину, изредка бросая на пассажира быстрые, непонятные взгляды.

У подъезда Джисон вышел, не прощаясь, не оборачиваясь. Минхо смотрел, как дверь закрывается за ним, потом долго сидел, уставившись на руль. Потом поехал к себе.

Дома, в своей стерильно-роскошной квартире, он стоял перед огромным панорамным окном, глядя на розовеющий горизонт. Сжатые кулаки всё ещё ныли. «Невозможность определить, что ты чувствуешь, не означает отсутствие чувств», — промелькнуло у него в голове. Он ненавидел эту неопределённость. Но ненавидел ещё больше мысль, что сегодняшней ночью он мог разрушить что-то, что даже не успел как следует рассмотреть.

---

Утро разлилось по комнате Феликса тёплым, медовым светом. Хёнджин проснулся первым, обнаружив, что его рука онемела под тяжестью Феликса, всё ещё крепко спавшего, уткнувшись носом в его плечо. Он не стал двигаться. Боялся спугнуть эту хрупкую, невозможную реальность.

Позже Феликс проснулся, моргнул, и на его лице сначала отразилась паника («я заснул, я не доделал трек, я…»), а потом, встретив взгляд Хёнджина, — растерянность, а затем тихое, смущённое облегчение. Он принял душ, вода смыла остатки ночных кошмаров. Потом они вместе позавтракали — Феликс, к удивлению Хёнджина, не переживал из-за криво намазанного масла или неправильной формы омлета. Они просто ели. И говорили. О сне. О музыке. О том, как тяжело иногда бывает внутри собственной головы.

— Давай навестим Чонина, — предложил Хёнджин. — Вытащим его из больничной тоски.

Феликс кивнул. Они купили спелых, душистых манго и, покопавшись в залежах Феликса, нашли старый, поцарапанный диск «Шрека 2».

Чонин встретил их в палате сияющим, но странно возбуждённым лицом. Он уже почти не хромал, с гипсом управлялся ловко.
—Ребята! Вы не поверите, что произошло! — выпалил он, едва они переступили порог, и начал рассказывать. Сначала сбивчиво, потом с всё возрастающим восторгом, опуская детали, но делая совершенно понятными суть: он и Сынмин. Поцелуй. Не один. Не случайный. Настоящий.

Феликс застыл с манго в руке, его лицо выражало чистейший, неподдельный шок. Хёнджин просто сел на стул, медленно моргая.
—Ты… ты в своём уме? — наконец выдавил Феликс. — Он же… он…
—Да, — сияюще улыбнулся Чонин. — И это было… божественно. И страшно. И я хочу ещё.

В этот самый момент дверь открылась. В палату вошёл Сынмин. Безупречный, холодный, с картой в руках. Его взгляд скользнул по фруктам на тумбочке, по диску, по лицам гостей, и на долю секунды задержался на Чонине. В воздухе что-то дрогнуло.

Хёнджин и Феликс, словно по команде, поднялись.
—Нам пора, — сказал Хёнджин. — Выздоравливай, Чонин.
—Да, давайте заходите ещё! — крикнул им вслед Чонин, не сводя глаз с Сынмина.

Когда дверь закрылась, Сынмин подошёл к кровати. Он молча вынул из бумажного пакета шарф — тёплый, серый, из мягчайшей шерсти.
—На улице холодает. Твоя шея… уязвима, — произнёс он, кладя шарф рядом. Его голос был ровным, но пальцы, отпуская ткань, слегка дрогнули. — Рентген хороший. Завтра тебя выпишут. Если, конечно, не сбежишь через окно снова.

Чонин взял шарф, прижал к лицу. От него пахло чем-то чистым, новым, и едва уловимо — холодом Сынмина.
—Я не сбегу, — тихо сказал он. — Если буду знать, куда идти.

Сынмин не ответил на это. Он лишь кивнул и вышел, оставив Чонина с тёплой шерстью в руках и с бешено колотящимся сердцем.

---

Днём Минхо отправил Джисону сообщение с названием небольшого, неприметного кафе. Без вопросов, просто адрес. Джисон, после долгих раздумий, пришёл.

Они сидели за угловым столиком, пили крепкий кофе и ели рамен. Разговор был осторожным, с длинными паузами.
—Зачем? — спросил наконец Джисон, вертя в руках чашку. — Зачем я тебе нужен? Чтобы снова поиграть? Чтобы доказать, что можешь?

Минхо отложил палочки. Он смотрел не на Джисона, а в свою тарелку, что для него было непривычно.
—Нет. Чтобы доказать себе, что могу быть… другим. Рядом с тобой. Я не умею объяснять это красиво. Всю жизнь я брал то, что хотел, и не задумывался, хотят ли этого другие. С тобой… я задумался. И испугался. Испугался, что ты откажешься. И тогда я повёл себя как последний кретин. — Он поднял глаза. В них не было обычной насмешки. Была неприкрытая, неумелая искренность. — Я… чувствую что-то. Не знаю, что. Но это заставляет меня хотеть быть лучше. Хотя бы чуть-чуть.

Он потянулся под стол и поставил на него аккуратную коробку. Внутри лежали виниловые пластинки — коллекционные, редкие, именно те, о которых Джисон когда-то вскользь упоминал в разговоре о музыке девяностых.
—Это не взятка, — быстро сказал Минхо. — Это… извинение. И приглашение. Если захочешь.

Джисон смотрел то на винилы, то на его лицо. Впервые он видел Минхо без маски самоуверенного донжуана. И этот вид был куда более опасным, потому что настоящим. Он молча кивнул, и в углу его рта дрогнуло что-то похожее на улыбку. Осторожную, недоверчивую, но улыбку.

---

Чанбин, закончив утреннюю смену в зале, чувствовал прилив энергии. Он поехал на скалодром, где драйв от преодоления вертикальной стены вышиб из головы последние остатки вчерашних переживаний. Потом заехал к Банчану в студию.

Банчан готовил на маленькой кухоньке что-то простое, но пахнущее невероятно вкусно. Они ели, пили зелёный чай и разговаривали ни о чём — о мотоциклах, о новой песне, которую заказали Банчану, о глупом меме в интернете. Ни слова о долгах, о гонках, о прочитанном фанфике. Просто общение. Лёгкое, братское, наполненное пониманием без слов. Чанбин чувствовал, как на душе становится спокойно и тепло. Как будто после долгой бурной ночи наступило ясное, тихое утро.

«Иногда путь к себе лежит через признание своей неправоты перед другим. А утро после ночи безумия может пахнуть не только похмельем, но и кофе, и простой едой, и тихой надеждой на то, что всё сложится — пусть и не так, как планировалось.»