Глава четвёртая. Огненная вода

Воздух в палате после ухода Сынмина сгустился, будто зарядился статическим электричеством. Чанбин с хрустом открутил золотую крышку с бутылки, и резкий, чистый запах спирта ударил в нос, перебивая больничные антисептики.

— За твоё быстрое выздоровление, — сказал Банчан, разливая прозрачную жидкость по три пластиковых стаканчика, принесённых из кулера. Его движения были точными, но взгляд блуждал по палате, анализируя, оценивая. Он заметил морщины на простыне, будто кто-то вцеплялся в неё, и мельком бросил взгляд на закрытую дверь.

Чонин принял стакан, почувствовав холодок пластика. Он щёлкнул стаканчиком об стаканчик Чанбина.
—За свободу, — хрипло произнёс он и опрокинул содержимое в горло.

Огонь. Жгучий, стремительный, очищающий. Он прошёл по пищеводу, ударил в желудок и тут же начал растекаться тёплой, обманчивой волной по телу. Боль в ноге притупилась, краски мира стали ярче, острее. Мысли о бледном лице и холодных губах вспыхнули с новой силой.

— Так, так, полегче, — засмеялся Чанбин, выпивая свою порцию аккуратным глотком. — Это же не пиво.
—Ещё, — потребовал Чонин, протягивая стакан. Его глаза уже блестели неестественным блеском.
Банчан молча налил ещё,но теперь уже меньше.
—Ты же знаешь, что он тебя прикончит, если узнает, что ты пьяный? — кивнул он в сторону двери.
—Кого? Доктора-вампира? — Чонин фыркнул и снова выпил. На этот раз горечь чувствовалась меньше, а тепло — больше. — Пусть попробует. Я слышал, вампиры боятся креста, чеснока и… освящённой водки!
Он захохотал,но смех его звучал нервно.

Чанбин и Банчан переглянулись. Слово «вампир» повисло в воздухе, но оба сделали вид, что не расслышали. У каждого были свои секреты, свои темы-табу.
—Ладно, хватит с тебя, — твёрдо сказал Банчан, когда Чонин потянулся за бутылкой в третий раз. Он ловко забрал её и поставил на пол, подальше от кровати.
—Эй! Я же не ребёнок!
—Ведёшь себя как раз как ребёнок, — отрезал Чанбин, но без злобы. В его глазах промелькнула тень заботы. — Выздоравливай нормально. На следующей неделе гонки, будешь в форме — возьмём с собой.
Это подействовало.Чонин откинулся на подушки, но глаза его горели азартом.
—Держите слово.

Они поговорили ещё минут десять о пустяках, о гонках, о новых работах Чонина. Но напряжение не уходило. Банчан то и дело поглядывал на часы, будто ожидая чего-то. Или кого-то. Вскоре они ушли, прибрав за собой, унеся с собой бутылку, но оставив в палате тяжёлый, пьяный дух и неразрешённые вопросы.

---

Тем временем Феликс вернулся в свою маленькую, идеально организованную квартиру. Тишина здесь была оглушительной. Он включил свет, и его отразило в огромном зеркале в прихожей. Он остановился, изучая своё отражение.

«Слишком острый подбородок. Мешки под глазами от недосыпа. Волосы лежат не так. Плечи перекошены от постоянного напряжения у компьютера», — мысленный монолог лился безостановочно, ядовитый и привычный. Он прикоснулся к своему отражению, кончики пальцев встретились с холодным стеклом. На мгновение ему показалось, что в глубине зеркала что-то шевельнулось — тень, другой он, более совершенный и потому ещё более недостижимый. Он резко отдернул руку, пошёл на кухню, но не мог избавиться от ощущения, что за ним наблюдают. Из зеркала.

А Хёнджин, в своей квартире, заваленной эскизами, взял новый лист. Карандаш в его руке замер, а потом начал выводить линии — сначала нерешительно, потом увереннее. На бумаге рождался Феликс. Не идеальный, не критикующий себя, а каким Хёнджин видел его в тот момент, когда тот слушал музыку с закрытыми глазами: уязвимый, погружённый в свой внутренний мир, прекрасный в своей несовершенной человечности. Он рисовал, стараясь поймать ту самую хрупкость, о которой говорил. Хрупкость, которую так хотелось защитить.

---

В палате 307 алкогольная волна накрыла Чонина с головой. Боль, страх, запретное влечение — всё это растворилось в тёплом, туманном море. Ему стало невероятно весело. Он приподнялся и запел. Сначала тихо, мурлыча под нос какой-то поп-хит, потом всё громче, сбиваясь на мотивы из «Шрека».

«Всё-o-куда-то я лечу, наверно, снова упаду-у-у!» — он орал, отбивая ритм пластиковым стаканчиком по тумбочке.

Дверь распахнулась так резко, что она ударилась об ограничитель с грохотом. В проёме, залитый светом из коридора, стоял Сынмин. Он был без халата, в чёрной рубашке, и его лицо было искажено такой ледяной яростью, что Чонин на секунду осекся.

— Что это за цирк? — голос Сынмина был тихим, но каждый звук в нём был отточен, как лезвие. Он шагнул в палату, и дверь захлопнулась за ним сама собой. — Вы не только сбегаете, ломая себе ноги, вы теперь ещё и устраиваете тут пьяные дебоши? Вы вообще понимаете, где находитесь?

Чонин, опьянённый и бесстрашный, только широко улыбнулся.
—В больнице! А вы кто? Больничный вампир-зануда?
Сынмин приблизился к кровати.От него исходил холод, который пробивался даже сквозь алкогольный туман.
—Я тот, кто может выписать вас прямиком на улицу, с гипсом и рекомендацией лечиться в другом месте. Или того хуже.
—Ого, угрозы! — Чонин качнулся вперёд. — А что вы сделаете? Укусите меня?

Последние слова он произнёс шёпотом, нагло, вызывающе. Сынмин замер. Казалось, даже воздух перестал циркулировать. Его глаза сузились до двух тонких щелей, в которых пылал золотистый огонь.
—Вы не знаете, о чём просите, — прошипел он. — Вы пьяны, глупы и самонадеянны.
—Зато я живой! — крикнул Чонин, и в его голосе вдруг прорвалось всё: боль от заключения, страх от той тайны, жажда жизни, которая билась в нём, как пойманная птица. — А ты… ты просто ходишь среди нас, притворяясь! Ты холодный, как этот… этот стетоскоп!

Он махнул рукой, задевая прибор на тумбочке. Тот упал на пол с глухим стуком.

Тишина. Долгая, невыносимая.

Потом Сынмин двинулся. Не с сверхъестественной скоростью, а медленно, неотвратимо, как ледник. Он наклонился, поднял стетоскоп, положил его на место с жутковатой точностью. Потом опустил руки по швам и посмотрел на Чонина. Его ярость вдруг улетучилась, сменившись чем-то более сложным — усталостью веков, бесконечным одиночеством и… интересом.
—Вы правы, — тихо сказал он. — Я холодный.

Чонин, опьянённый, отчаянный и поражённый этой внезапной сменой, не думал. Он действовал на чистом импульсе, на том самом, что всегда приводил его к неприятностям и приключениям. Он рванулся вперёд, схватил Сынмина за воротник рубашки и притянул к себе.

Их губы снова встретились.

Но на этот раз это не было случайным столкновением. Это был поцелуй. Горячий, солёный от слёз ярости и отчаяния, пьяный и неистовый — со стороны Чонина. И… сначала абсолютно неподвижный, замороженный — со стороны Сынмина.

Чонин целовал его, вкладывая в этот поцелуй весь свой бунт, всё своё любопытство, весь свой огонь. Он чувствовал ледяную твердь его губ, и это только подстёгивало. Он пытался растопить этот лёд, пробиться сквозь вечную мерзлоту.

И вдруг… что-то дрогнуло.

Сначала почти незаметно. Затем Сынмин ответил. Его губы начали двигаться — сначала неуверенно, будто забыв, как это делается. Потом увереннее. Его холод начал смешиваться с огнём Чонина, создавая странную, головокружительную температуру. Одна из его рук в перчатке поднялась и вцепилась в волосы Чонина, не больно, но твёрдо, властно. Другая рука легла ему на шею, большой палец в перчатке провёл по пульсирующей артерии.

В этот момент Чонин почувствовал это ясно — не страх, а предвкушение. Острое, сладкое, смертельное. Он обнял Сынмина за плечи, чувствуя под тканью рубашки невероятную, скрытую силу.

Поцелуй длился вечность и мгновение одновременно. Это был поединок, исследование, падение и полёт. Это был вкус водки, человеческого жара и чего-то неземного — горького, как полынь, и сладкого, как забвение.

Сынмин оторвался первым. Он дышал, что было странно для того, кому не нужен воздух. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на Чонина с таким смятением, с таким сломанным контролем, что тому стало почти страшно.
—Теперь ты доволен? — прошептал Сынмин, и его голос звучал чужим, хриплым.
—Нет, — честно выдохнул Чонин, его собственная голова кружилась от большего, чем алкоголь. — Мне нужно больше.

Сынмин отступил на шаг, будто оттолкнулся от края пропасти. Он провёл рукой по лицу, и Чонин увидел, как тонкая кожа на его суставах под перчаткой натянулась, обнажив контуры чего-то более острого, чем человеческие кости.
—Спи, — приказал Сынмин, и это было уже не яростно, а почти… беспомощно. — Пока ещё можешь.

Он вышел, и на этот раз дверь закрылась мягко, беззвучно. Чонин упал на подушки, его губы горели, сердце колотилось, будто пытаясь вырваться и последовать за тем, кто только что его разбил и собрал заново. Он поднял дрожащие пальцы к губам. Они помнили холод. И начало оттепели.

«Опасные игры начинаются не с нарушения правил, а с понимания, что тебе нравится их нарушать. Особенно когда правилам следует сама тьма, а тебя манит запах её ледяного дыхания на своей коже.»