Кожа и пламя

Кожа и пламя

Часть первая: Накопление

Работа помогала. Всегда помогала. Когда ты носишься между столиками с подносом, на котором громоздятся шесть бокалов, две бутылки пива и три стакана виски, когда музыка грохочет так, что стены вибрируют, когда пьяные посетители то и дело норовят схватить за задницу или за локоть, чтобы привлечь внимание, — в этом бесконечном, изматывающем круговороте движений, звуков и запахов просто не остаётся времени на то, чтобы думать, вспоминать, чувствовать ту чудовищную, всепоглощающую боль, что живёт где-то внутри, затаившись, как зверь в засаде, готовая выпрыгнуть в любую секунду, стоит только замедлиться, остановиться, позволить себе хоть минуту тишины.

Клэр двигалась по залу, как заведённый механизм, как часть этого огромного, шумного, безумного организма под названием «Нектар», и каждое её движение было отточенным, автоматическим, почти бессознательным. Принять заказ. Улыбнуться. Принести напитки. Убрать посуду. Получить чаевые. Снова принять заказ. Снова улыбнуться. Снова...

Но сегодня что-то было не так.

Она чувствовала это каждой клеткой своего измученного, истощённого тела. То самое, знакомое, предательское напряжение, которое начиналось где-то в затылке, разливалось по плечам, спускалось вниз по позвоночнику, заставляя мышцы каменеть, а кожу — покрываться мурашками, не имеющими ничего общего ни с холодом, ни со страхом, ни с чем-то, что можно было бы объяснить словами.

Она пыталась игнорировать это. Пыталась затолкать это чувство поглубже, туда, где уже жили все те демоны, с которыми она боролась каждый день, каждую ночь, каждую секунду своего жалкого, никчёмного существования. Работа помогала. Движение помогало. Шум помогал.

Но сегодня этого было недостаточно.

Потому что сегодня, в этом зале, за этим столиком в углу, сидели они. Те двое, с их странными, прожигающими взглядами. И ещё четверо — те, про кого Майра сказала, что они сообщают людям о смерти. Вестники смерти. Люди, чья работа — приносить плохие новости.

И почему-то, глядя на них, Клэр чувствовала то, чего не должна была чувствовать. Какую-то странную, почти болезненную тягу. Какое-то смутное, необъяснимое узнавание. Как будто где-то там, за пеленой тумана, за толщей забытых лет, за этой чёртовой аварией, стёршей всё, — она знала их. Знала всех. Знала так хорошо, как не знала никого в этой своей новой, пустой жизни.

— Прекрати, — прошептала она одними губами, проходя мимо их столика с подносом, заставленным пустыми стаканами. — Прекрати смотреть на них. Они тебе никто. Ты их не знаешь. Ты никого не знаешь.

Но взгляд сам, помимо воли, скользнул в их сторону, встретился с глазами одного из них — того, который всё время молчал, того, у которого были такие пустые, такие мёртвые глаза, что у Клэр на секунду перехватило дыхание.

Всего на секунду.

Этого было достаточно.

Боль пришла внезапно, как удар током, как разряд, как тот самый, чудовищный всплеск, который, казалось, разорвал её изнутри на тысячи мелких осколков. Голова взорвалась такой невыносимой, пульсирующей болью, что она на мгновение ослепла, оглохла, перестала чувствовать своё тело, провалилась в какую-то чёрную, вязкую пустоту, где не было ничего, кроме этого огня, этой агонии, этого невыносимого, всепоглощающего страдания.

А потом — спина.

Её спина, там, где эти странные шрамы, о которых она старалась не думать, вдруг загорелась таким жаром, таким пламенем, таким адским огнём, что Клэр показалось, будто её сунули в костёр, живьём, заживо, без возможности выбраться, без надежды на спасение.

Она пошатнулась, едва не выронив поднос, и чудом удержалась на ногах, вцепившись в край ближайшего столика побелевшими пальцами. Мир вокруг плыл, расплывался, двоился, троился, и только одно желание билось в висках, заглушая всё остальное: наружу. На воздух. Прочь из этого проклятого места, где стены давят, где музыка разрывает барабанные перепонки, где эти люди, эти странные, чужие люди заставляют её чувствовать то, чего она не должна чувствовать.

— Клэр? Ты в порядке? — чей-то голос пробился сквозь вату, заполнившую уши.

Она не ответила. Просто покачала головой, поставила поднос на столик и, не оглядываясь, почти бегом направилась к чёрному выходу, туда, где можно было глотнуть холодного, промозглого воздуха, где можно было спрятаться от этих взглядов, от этой боли, от самой себя.

Часть вторая: Перекур

На улице было холодно — тот особенный, пронизывающий холод эдинбургской ночи, который пробирает до костей, даже когда на тебе тёплая куртка. А на Клэр была только тонкая униформа, и холод этот, вместо того чтобы отрезвить, только усилил дрожь, которая сотрясала всё её тело, не давая дышать, не давая думать, не давая существовать.

Она прислонилась к стене, вжалась в неё спиной, пытаясь найти опору, пытаясь унять эту чудовищную, всепоглощающую панику, которая накрыла её с головой, как цунами, как сель, как лавина, сметающая всё на своём пути.

Дыхание. Нужно было дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Техника, которой её научили в больнице, когда панические атаки стали постоянными спутниками её новой жизни. Но сегодня она не работала. Лёгкие отказывались наполняться воздухом, сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть, а в голове, как набат, билась одна единственная мысль: что это было? Почему? За что?

Она достала из кармана помятую пачку сигарет, зажигалку, закурила дрожащими руками, жадно затягиваясь, чувствуя, как дым разъедает лёгкие, смешиваясь с холодным воздухом, создавая тот особенный, горьковатый вкус, который стал для неё единственным якорем в этом море безумия.

— Спокойно, — прошептала она одними губами, выпуская дым в темноту. — Спокойно, Клэр. Это просто глюки. Синдром отмены. Врачи предупреждали. Это пройдёт.

Но она знала, что не пройдёт. Потому что это было не просто последствием отмены таблеток. Это было что-то другое. Что-то более глубокое, более страшное, более... настоящее.

Руки дрожали. Не просто дрожали — ходили ходуном, и она, глядя на них, вдруг почувствовала знакомое, почти забытое желание. То самое, которое преследовало её в самые тяжёлые моменты, когда боль становилась невыносимой, когда паника застилала глаза, когда хотелось выть, кричать, биться головой о стену, лишь бы заглушить этот внутренний, чудовищный пожар.

Аутоагрессия. Так это называли врачи. Когда человек причиняет себе боль, чтобы заглушить боль душевную. Чтобы переключиться. Чтобы почувствовать хоть что-то, кроме этого всепоглощающего, ледяного ужаса.

Она посмотрела на свои руки. На длинные рукава, которые всегда носила, даже летом, даже в жару. Под ними скрывалось то, что она никому не показывала — старые шрамы, свежие царапины, следы от ногтей, которыми она впивалась в собственную плоть, пытаясь заглушить то, что было внутри.

— Не надо, — прошептала она, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Не надо, Клэр. Ты справишься. Ты всегда справлялась.

Но руки не слушались. Они уже сами, помимо воли, начали скрести предплечья, царапать кожу через ткань, искать выход для той чудовищной энергии, что разрывала её изнутри.

Она зажмурилась, прислонилась затылком к стене и позволила себе на секунду провалиться в эту темноту. Впустить её. Позволить ей стать частью себя.

— Почему? — прошептала она в пустоту, и голос её прозвучал так тихо, так отчаянно, так безнадёжно, что даже ветер, казалось, замер, вслушиваясь в этот вопрос. — Почему я? Почему со мной это происходит? Что я такого сделала, чтобы заслужить эту пустоту, эту боль, это одиночество?

Ответа не было. Только тишина. Только холод. Только этот проклятый дым, тающий в ночи.

Она затушила сигарету, сделала глубокий вдох, ещё один, ещё, и, когда дрожь немного утихла, вернулась в клуб.

Внутри всё былопо-прежнему. Грохотала музыка, мелькали огни, люди пили, смеялись, танцевали,жили своей обычной ночной жизнью. И только она, Клэр, стояла на пороге,чувствуя, как под рукавами сочится кровь из свежих царапин, и пыталасьулыбнуться