Стекла и вода

Стекла и вода

Часть первая: Дорога сквозь ночь

Машина неслась по ночным улицам Эдинбурга, разрезая темноту светом фар и оставляя за собой шлейф из жёлтых огней и мокрого асфальта, который блестел под колёсами, как чёрное зеркало, отражающее редкие звёзды, пробивающиеся сквозь тучи. Малкольм сидел за рулём, вцепившись в него так, что костяшки пальцев побелели, и его лицо, освещаемое тусклым светом приборной панели, выражало ту особенную смесь сосредоточенности и усталости, которая бывает у людей — и у демонов — после долгой, изматывающей ночи, полной страха и неожиданностей.

На заднем сиденье, прижавшись к Ашу, сидела Кейр. Она не отпускала его, вцепившись в его куртку так, будто боялась, что он исчезнет, растворится в темноте, оставит её одну снова в этом кошмаре, который, казалось, никогда не кончится. Тело её сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь, зубы стучали, и она что-то бормотала — быстро, бессвязно, на том языке, на котором говорят люди в глубоком шоке, когда реальность перестаёт существовать, а остаётся только страх, только ужас, только этот бесконечный, тягучий кошмар.

— Они... они были там... я бежала... так долго бежала... — шептала она, и слова её тонули в рыданиях, превращаясь в нечленораздельные звуки, в тот самый язык боли, на котором говорят все люди, независимо от языка, культуры и происхождения. — Тёмные... везде тёмные... я думала... думала что умру... что никогда...

— Тш-ш-ш, — шептал Аш, прижимая её к себе крепче, гладя по голове, по спине, по плечам, пытаясь унять эту дрожь, этот ужас, эту чудовищную, всепоглощающую панику, которая сотрясала её тело. — Я здесь. Ты со мной. Всё хорошо.

Но она не слышала его. Не могла слышать. Её сознание, измученное, разбитое, переполненное страхом, работало на каком-то другом уровне, где слова были просто шумом, просто фоном, просто частью этого бесконечного кошмара, из которого не было выхода.

— Она в глубоком шоке, — тихо сказала Фиона, сидевшая с другой стороны и наблюдавшая за Кейр с выражением, в котором смешивались сострадание, ужас и профессиональное понимание того, что происходит с людьми, пережившими слишком много за слишком короткое время. — Ей нужен покой. Тепло. Безопасность.

— Знаю, — ответил Аш, и в его голосе прозвучали те самые стальные нотки, которые не оставляли выбора. — Я о ней позабочусь.

Малкольм бросил взгляд в зеркало заднего вида, и его лицо на секунду исказилось — то ли от жалости, то ли от понимания, то ли от того и другого вместе.

— Так, — сказал он, сворачивая на нужную улицу. — Сначала завезём вас, потом Фиону, потом я вернусь. Думаю, тебе сейчас не до гостей, даже таких полезных, как я.

— Спасибо, Малкольм, — сказал Аш, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала искренняя благодарность.

— Не за что, — отмахнулся тот. — Только потом, когда она придёт в себя, напомни ей, что я спас её от крыс и вони. Это повысит мои акции в её глазах.

Фиона слабо улыбнулась, но улыбка вышла грустной, почти болезненной.

— Она вряд ли сейчас что-то помнит, — сказала она. — Но когда придёт в себя... она всё вспомнит. Всё.

Машина остановилась у знакомого подъезда, и Аш, не дожидаясь помощи, подхватил Кейр на руки и вышел. Она даже не пошевелилась, только прижалась к нему теснее, продолжая бормотать что-то бессвязное, что-то, что звучало как бесконечная жалоба, как молитва, как тот самый крик, который они слышали в ночи.

— Я позвоню, — сказал Малкольм, прежде чем уехать. — Держись.

Аш кивнул и скрылся в подъезде.

Часть вторая: Порог

Лифт поднимался медленно, слишком медленно, и каждая секунда этой затянувшейся поездки отдавалась в голове Аша глухим, пульсирующим ритмом, который грозил вырваться наружу, разорвать всё вокруг, уничтожить всё, что попадётся под руку. Он сжимал зубы так, что челюсть сводило, и смотрел на дверь лифта, не видя её, не видя ничего, кроме лица Кейр, залитого слезами, и этих бессвязных, бесконечных слов, которые она повторяла снова и снова, как заведённая, как сломанная кукла, как тот самый механизм, который уже не мог остановиться.

— Тёмные... везде тёмные... я бежала... так долго бежала... — шептала она, и каждое слово врезалось в него, как нож, как осколок, как те самые пули, от которых он защищал её, но которые всё равно настигли — не физически, душевно.

Дверь открылась. Аш вышел в коридор, подошёл к двери своей квартиры, прижал ключ-карту к замку, и, когда дверь открылась, шагнул внутрь, в этот огромный, роскошный пентхаус, который сейчас казался ему пустым, холодным, чужим — без неё.

Он опустил Кейр на диван, тот самый, на котором она сидела когда-то, и она тут же свернулась калачиком, поджав ноги к груди, обхватив их руками, и продолжала бормотать, не замечая, что они уже не в машине, не в том проклятом районе, не в опасности.

— Кейр, — позвал он, опускаясь на корточки перед диваном и заглядывая в её глаза. — Кейр, ты меня слышишь? Ты в безопасности. Ты дома.

Она смотрела сквозь него, не видя, не понимая, не реагируя. Только губы шевелились, повторяя одно и то же:

— Тёмные... везде тёмные... я бежала...

Аш выпрямился, отошёл к окну, упёрся руками в подоконник и замер, глядя на ночной город, на огни, на залив, на этот проклятый мир, где люди убивали друг друга во имя веры, где демоны питались чужими эмоциями, а ангелы прятались в тени, не желая вмешиваться.

И вдруг внутри него что-то оборвалось.

Кулак врезался в стену с такой силой, что штукатурка треснула, осыпалась мелкой крошкой, оставив на обоях глубокую вмятину. Боль — физическая, настоящая, та, которую он почти не чувствовал за тысячелетия существования — обожгла костяшки, но он не обратил на неё внимания. Удар. Ещё один. Ещё.

— Чёрт! — выдохнул он сквозь зубы, и голос его прозвучал глухо, надрывно, как у человека, который больше не может сдерживаться. — Чёрт бы их всех побрал!

Он ударил снова, и ещё, и ещё, и стена покрылась сетью трещин, вмятин, следов его бессильной ярости, его отчаяния, его страха — того самого страха, который он не должен был испытывать, который был ему не положен, который разрывал его изнутри, не находя выхода.

Сзади раздался всхлип.

Аш обернулся.

Кейр смотрела на него — широко раскрытыми глазами, полными ужаса, и в этом взгляде не было узнавания, только страх, только тот самый животный, первобытный ужас, который она испытывала в том тупике, среди ящиков, когда думала, что умрёт. Её тело сжалось ещё сильнее, руки закрыли голову, и она забилась в угол дивана, пытаясь стать как можно меньше, незаметнее, спастись от этого гнева, который, как ей казалось, был направлен на неё.

Аш замер. Смотрел на неё, на свои разбитые костяшки, на эту сцену, и внутри него бушевала буря, которую он не мог контролировать, не мог объяснить, не мог назвать правильным словом.

— Кейр, — позвал он тихо, делая шаг к дивану. — Кейр, это не... я не на тебя...

Но она не слышала. Только дрожала, только сжималась, только шептала что-то, зарывшись лицом в колени, и этот шёпот был хуже любого крика.

Часть третья: Стекло

Телефон зазвонил, разрывая тишину, и Аш, выругавшись, схватил его.

— Что? — рявкнул он в трубку, даже не глядя, кто звонит.

— Аш, это Малкольм, — раздался голос друга, и в нём слышалась тревога. — Я отвёз Фиону, еду обратно. Как она?

— Плохо, — ответил Аш, и голос его звучал так, будто он только что пробежал марафон. — Очень плохо. Она в шоке, не реагирует, не понимает, где она. И я... я сорвался. Напугал её ещё больше.

— Ты? — Малкольм удивился. — Аш, ты никогда не срываешься. Ты — сама невозмутимость. Что случилось?

— Не знаю, — честно ответил Аш. — Просто... смотрел на неё, на то, во что её превратили эти ублюдки, и внутри всё... взорвалось.

— Ладно, — сказал Малкольм. — Я скоро буду. Держись. И... не бей больше стены. У тебя руки и так не в лучшем состоянии.

Аш посмотрел на свои разбитые костяшки, на кровь, капающую на паркет, и усмехнулся — горько, надрывно, почти истерически.

— Руки заживут, — сказал он. — А вот она... я не знаю, заживёт ли она.

— Заживёт, — твёрдо сказал Малкольм. — Она сильная. Сильнее, чем мы думаем. Просто дай ей время.

Аш отключился, подошёл к бару, налил себе виски — двойную порцию, почти не разбавляя, — и залпом выпил, чувствуя, как обжигающая жидкость проваливается в пустой желудок, разнося по телу искусственное тепло, которое, впрочем, не могло согреть ту ледяную пустоту, что поселилась внутри.

Он посмотрел на Кейр. Она всё ещё сидела в углу дивана, сжавшись в комок, и её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Она была такой маленькой, такой хрупкой, такой беззащитной — и такой живой, такой настоящей, такой единственной.

— Кейр, — позвал он тихо, опускаясь на диван рядом с ней, но не прикасаясь. — Кейр, посмотри на меня.

Никакой реакции.

— Кейр, пожалуйста, — повторил он, и в его голосе впервые за тысячелетия прозвучала мольба. — Я не причиню тебе вреда. Я никогда не причиню тебе вреда. Ты... ты для меня... ты всё.

Она не слышала. Не могла слышать. Но что-то — может, интонация, может, его близость, может, что-то другое — заставило её поднять голову и посмотреть на него. Глаза её были пустыми, мутными, невидящими, но в них мелькнуло что-то, похожее на вопрос.

— Я здесь, — сказал он тихо. — Я не уйду. Я обещаю.

Она смотрела на него долго, очень долго. Потом, медленно, очень медленно, протянула руку и коснулась его лица — неуверенно, боязливо, как слепая, которая пытается понять, что перед ней.

— Аш? — прошептала она, и в этом шёпоте было столько всего, что у него внутри всё перевернулось.

— Да, — ответил он, накрывая её руку своей. — Это я. Я здесь.

Она всхлипнула и снова прижалась к нему, уткнувшись лицом в его плечо, и он обнял её, прижимая к себе так крепко, как только мог, не причиняя боли.

— Прости, — прошептал он, гладя её по голове. — Прости, что напугал тебя. Прости, что не уберёг. Прости, что...

— Тш-ш-ш, — выдохнула она, и в этом звуке не было слов, только усталость, только облегчение, только то, что было важнее любых извинений.

Они сидели так долго — минуты, часы, вечность. Малкольм приехал, заглянул в комнату, увидел их и тихо удалился, оставив их наедине с их болью, их страхом, их странной, необъяснимой связью, которая была сильнее любых слов.

Часть четвёртая: Вода

— Тебе нужно в душ, — сказал Аш, когда Кейр немного успокоилась и перестала дрожать так сильно. — Смыть с себя всю эту грязь. Ты... ты пахнешь тем местом.

Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло понимание — слабое, призрачное, но понимание.

— Я... я не могу, — прошептала она, и голос её звучал хрипло, надтреснуто, как у старой пластинки. — Я не могу сама. Я... ноги не держат.

— Я знаю, — ответил он. — Я помогу.

Она смотрела на него долго, очень долго, и в её глазах боролись страх, доверие и та самая усталость, которая делала сопротивление невозможным.

— Ладно, — сказала она наконец. — Ладно.

Аш поднялся, помог ей встать — она была почти невесомой, как пушинка, как тот самый страх, который только что выл внутри неё, — и повёл в ванную. Огромная комната, отделанная мрамором, с душевой кабиной и ванной, в которой можно было плавать, встретила их тишиной и мягким светом.

— Сядь здесь, — сказал он, усаживая её на скамейку у стены. — Я включу воду.

Он включил душ — тёплый, почти горячий, — и пар начал заполнять пространство, оседая на зеркалах, на стенах, на их лицах.

— Кейр, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Я помогу. Но ты должна понять: это не то, что ты думаешь. Просто... просто нужно смыть с тебя эту грязь.

Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то — благодарность? Доверие? Страх? Он не знал.

— Не смотри, — прошептала она, и голос её дрогнул.

— Не смотрю, — ответил он, отворачиваясь.

Она разделась сама — медленно, с трудом, но сама. Потом села на скамейку спиной к нему, и он, взяв в руки душевую насадку, начал осторожно, бережно смывать с неё грязь.

Вода стекала по её спине, по плечам, по волосам, унося с собой всё то, что налипло за эту ночь — грязь из того проклятого переулка, кровь от разбитых губ, слёзы, страхи, воспоминания. Аш смывал это всё, стараясь не касаться её больше, чем необходимо, стараясь не думать о том, что делает, стараясь просто быть рядом, просто помогать, просто быть тем, кто нужен ей сейчас больше всего.

— Тёмные... — прошептала она, и голос её звучал тихо, почти беззвучно. — Они были везде. Я бежала... так долго бежала... думала, что умру.

— Ты не умерла, — ответил он, продолжая смывать грязь. — Ты жива. Ты здесь. Со мной.

— Со мной, — повторила она, и в этом слове было столько всего, что у него внутри снова что-то дрогнуло.

Он закончил, завернул её в огромное махровое полотенце и помог встать. Она стояла, пошатываясь, и он поддерживал её, чувствуя, как её тело дрожит — уже не от страха, а от холода, от усталости, от всего того, что ей пришлось пережить.

— Теперь ты, — сказала она, глядя на него снизу вверх.

— Что?

— Ты тоже... грязный, — она слабо улыбнулась, и эта улыбка была похожа на луч солнца в пасмурный день. — Иди. Я подожду.

— Я быстро, — сказал он, усаживая её на тот же диван в гостиной, укрывая пледом.

Он ушёл в ванную, разделся и встал под душ. Вода — горячая, почти обжигающая — стекала по его телу, смывая грязь, пот, кровь от разбитых костяшек. Он смотрел на свои руки — на содранную кожу, на синяки, на следы его бессильной ярости — и чувствовал, как внутри закипает новая волна гнева.

— Ублюдки, — прошептал он, ударяя кулаком по стене душевой кабины. — Чтоб вы сгорели в аду, которого заслуживаете.

Он вышел из душа, наскоро обтёрся, натянул чистые джинсы и футболку и вернулся в гостиную.

Кейр сидела на диване, закутанная в плед, и смотрела в одну точку. Она была чистой, почти нормальной, но в её глазах всё ещё жил тот ужас, который она пережила.

Аш сел рядом, осторожно обнял её, и она прижалась к нему, уткнувшись лицом в его плечо.

— Я здесь, — прошептал он. — Я никуда не уйду. Обещаю.

Она кивнула, и они замерли так, в тишине, в тепле, в этой странной, хрупкой близости, которая была важнее любых слов.

Где-то за окном начинал светать новый день. Ночь кончилась.

Но битва только начиналась.