Власть

Власть

Часть первая: Скамейка на краю ночи

Кейр не помнила, как дошла до этого скверика — небольшого, зажатого между старыми эдинбургскими домами, с чахлыми деревьями и скамейкой, на которую она рухнула, чувствуя, как ноги отказываются держать это пьяное, рыдающее, разбитое тело, которое ещё час назад было Кейр Маккензи, вестником смерти, сильной женщиной, той, которая никогда не сдаётся.

Виски плескалось в бутылке, уже наполовину пустой, и она смотрела на эту янтарную жидкость, на своё отражение в тёмном стекле, и думала о том, как же глупо всё получилось. Как же по-идиотски, по-подростковому, по-дурацки.

— Идиотка, — прошептала она, делая очередной глоток и чувствуя, как обжигающая жидкость проваливается в пустой желудок, разнося по телу то самое искусственное тепло, которое никогда не согреет по-настоящему. — Какая же ты идиотка, Кейр Маккензи.

Она откинулась на спинку скамейки, подняла голову к небу, где за тучами прятались звёзды, и засмеялась — горько, надрывно, почти истерически.

— Влюбилась в демона, — сказала она вслух, обращаясь к этому равнодушному небу. — В демона, который питается эмоциями. В того, кто смотрел на меня как на игрушку с самого первого дня. И что? Чего ты добилась?

Ответа не было. Только ветер, только холод, только тишина.

— Он никогда не поймёт, — продолжила она, и голос её дрожал, срываясь на шёпот. — Никогда не поймёт, чего мне стоило это признание. Для него это просто эмоции. Еда. Очередная порция вкусных чувств, которые он потребит и выбросит, как пустую бутылку.

Она посмотрела на бутылку в своих руках и усмехнулась.

— Как эту.

Сделала ещё глоток. Виски кончался, и вместе с ним кончалась та искусственная смелость, которая позволила ей сделать то, что она сделала. Оставалась только пустота и этот ледяной, пронизывающий холод, который шёл не снаружи, а изнутри, из самой глубины, где ещё недавно теплилась надежда.

— Для него я — игрушка, — прошептала она, и слёзы снова потекли по щекам, замерзая на холодном ветру. — Самая яркая игрушка в коллекции. А для чего создана я? Для работы. Для того, чтобы сообщать людям о смерти. Для того, чтобы держать за руки матерей, потерявших детей. Для того, чтобы быть сильной, когда все вокруг разваливаются.

Она замолчала, чувствуя, как эти слова — правда, голая, неприкрытая правда — врезаются в неё острее любого ножа.

— Я не создана для большего, — выдохнула она. — Никогда не была. И никогда не буду.

Она закрыла глаза, и перед внутренним взором поплыли лица — матери, которой она сообщала о сыне; маленький Томми, спрашивающий, вернётся ли папа; Фиона, стоящая на мосту с пустыми глазами; Аш, смотрящий на неё с той хищной улыбкой, от которой сердце замирало, а потом разгонялось в бешеном ритме.

— Ненавижу, — прошептала она. — Ненавижу тебя. Ненавижу себя. Ненавижу эту жизнь.

Тишина. Только ветер.

И вдруг — шаги.

Тяжёлые, уверенные, не скрывающиеся. Кто-то шёл прямо к ней, и в этом шаге чувствовалась такая властность, такая неумолимость, что Кейр открыла глаза и замерла.

Он стоял в двух метрах от неё, освещённый тусклым светом уличного фонаря, и смотрел. Не спрашивал. Не улыбался. Просто смотрел, и в этом взгляде было столько всего, что она на секунду забыла, как дышать.

— Аш, — выдохнула она, и имя это прозвучало как проклятие, как молитва, как вопрос, на который не было ответа. — Ты... как ты меня нашёл?

— Я всегда тебя нахожу, — ответил он, и голос его звучал низко, глухо, с той особенной вибрацией, от которой по коже бежали мурашки. — Ты что, забыла? Я демон. Чувствую тебя за километр.

Он сделал шаг вперёд, и она инстинктивно вжалась в спинку скамейки, прижимая бутылку к груди, как последнюю защиту.

— Не подходи, — прошептала она. — Ты получил, что хотел. Оставь меня в покое.

— Получил, — повторил он, и в его голосе прозвучала та самая насмешка, которую она так ненавидела. — Да, получил. Сладкие эмоции. Яркие. Со вкусом твоей крови и слёз. Лучший ужин за последние тысячелетия.

— Тогда зачем ты здесь? — выкрикнула она, и голос её сорвался. — Зачем ты пришёл? Чтобы добить? Чтобы посмотреть, как я буду корчиться?

Он подошёл ещё ближе, навис над ней, и она почувствовала его запах — дорогой парфюм, виски, и что-то ещё, тёмное, древнее, то самое, что делало его тем, кто он есть.

— А ты хочешь, чтобы я ушёл? — спросил он, и в этом вопросе не было насмешки — только странная, пугающая серьёзность. — Скажи. Скажи, и я уйду.

Она смотрела на него, и слова застревали в горле. Хотела сказать «да», хотела прогнать, хотела остаться одна со своим горем и своей бутылкой. Но губы не слушались.

— Не можешь, — усмехнулся он, и в этой усмешке было столько горького понимания, что она вздрогнула. — Не можешь, Кейр. Потому что ты влюбилась в демона. И теперь не знаешь, что с этим делать.

— Заткнись, — выдохнула она, и слёзы хлынули с новой силой. — Заткнись, слышишь? Ты ничего не понимаешь. Для тебя это просто игра. Для тебя я — игрушка. А для меня... для меня это всё.

— Что — всё? — он наклонился, приблизив лицо к её, и она чувствовала его дыхание на своих мокрых от слёз щеках. — Что для тебя всё, Кейр? Скажи.

— Ты, — выдохнула она, и слово это вырвалось помимо воли, помимо страха, помимо всего. — Ты, идиот. Ты — всё. А я для тебя — ничто.

Часть вторая: Грань

Он смотрел на неё долго, очень долго, и в его глазах — тех самых, которые только что были человеческими — мелькало что-то, чему она не могла дать названия. Не насмешка. Не голод. Что-то другое.

— Дура, — сказал он наконец, и слово это прозвучало не как оскорбление, а как констатация факта. — Самая психованная женщина на свете.

— Что? — она не поверила своим ушам.

— Ты слышала, — ответил он, выпрямляясь. — Встала, нацеловалась при всех, наговорила всякого, а теперь сидишь тут, пьёшь виски и жалеешь себя. Идиотка.

— Ты... — начала она, но он не дал ей договорить.

Рука его метнулась вперёд и выхватила бутылку из её ослабевших пальцев. Кейр попыталась вернуть, но он уже замахнулся и с силой швырнул бутылку в стену соседнего дома. Стекло разлетелось вдребезги, виски тёмной лужей растеклось по асфальту.

— Ты что творишь?! — закричала она, вскакивая и замахиваясь, чтобы ударить его. — Это моё! Моё!

Он перехватил её руку на полпути, сжал запястье так, что кости хрустнули, и притянул к себе. Она оказалась прижатой к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце — или то, что у него вместо сердца.

— Хватит, — сказал он, и голос его звучал низко, вибрирующе, с той особенной властностью, от которой у неё подкашивались колени. — Хватит себя жалеть. Хватит пить. Хватит играть в жертву.

— Отпусти, — прошипела она, пытаясь вырваться. — Отпусти меня, ублюдок!

— Нет, — спокойно ответил он. — Не отпущу.

— Ты получил, что хотел! — закричала она, и слёзы снова хлынули из глаз. — Мои эмоции! Всё! Теперь оставь меня в покое! А теперь оставь меня в покое, слышишь?

— А теперь оставь меня в покое, — повторил он с саркастической усмешкой, передразнивая её. — Это так работает, Кейр? Ты думаешь, это так работает? Отдала эмоции — и свободна?

— А разве нет? — выдохнула она.

— Нет, — ответил он, и в его голосе прозвучала такая сталь, что она замерла. — Ты влипла, Кейр. Влипла по уши. И теперь никуда не денешься.

— Что ты несёшь? — она попыталась вырваться снова, но он держал крепко.

— Ты думала, я просто возьму твои эмоции и уйду? — усмехнулся он. — Думала, я такой же, как все? Игрушка, да? Ты для меня игрушка? Ты ничего не понимаешь, Кейр. Ничего.

— Тогда объясни! — закричала она. — Объясни, что тебе нужно! Чего ты от меня хочешь?!

Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом сделал то, чего она никак не ожидала.

Он поцеловал её.

Не так, как в клубе — отчаянно и горько. По-другому. Властно, требовательно, грубо, вкладывая в этот поцелуй всю свою демоническую природу, всю свою власть, всё то, чему она не могла дать названия. Он целовал её, прижимая к себе так, что невозможно было дышать, и она чувствовала, как эмоции — её собственные эмоции — текут в него рекой, насыщая, заполняя, уничтожая ту пустоту, что была его сущностью.

А потом он оторвался от неё и посмотрел в глаза.

— Поняла? — спросил он хрипло. — Теперь поняла?

Она не поняла. Совсем ничего не поняла. Но в груди что-то оборвалось, и вместо страха пришло странное, почти забытое чувство — покой.

— Ты не уйдёшь, — сказала она, и это был не вопрос.

— Нет, — ответил он. — Не уйду.

Часть третья: Покорность

Она рыдала у него на плече, уткнувшись лицом в его дорогое пальто, размазывая слёзы и сопли по ткани, которая стоила больше, чем её месячная зарплата, и он позволял ей это. Стоял, обнимал одной рукой, а другой гладил по голове — грубо, почти неловко, как гладят злого, кусачего щенка, который вдруг прижался и затих.

— Идиотка, — повторял он, но в этом слове не было злости — только странная, почти нежная усталость. — Самая психованная женщина на свете. Влюбилась в демона. И теперь рыдаешь у него на плече.

— Заткнись, — всхлипывала она. — Просто заткнись.

— Заткнись, — повторил он с усмешкой. — Только это и умеешь. Командовать. Приказывать. А сама — комок нервов и слёз.

Она подняла голову, посмотрела на него покрасневшими, опухшими глазами.

— Ты зачем пришёл? — спросила она. — Правда. Зачем?

Он смотрел на неё долго, очень долго. Потом пожал плечами.

— Не знаю, — ответил он. — Просто... не мог иначе.

— Ты не умеешь так, — усмехнулась она сквозь слёзы. — Ты умеешь только развлекаться и питаться эмоциями. Откуда в тебе это?

— Оттуда же, откуда в тебе — желание меня спасти, — ответил он. — Из той самой дыры, где нет логики.

Она смотрела на него и вдруг поняла, что у неё нет сил. Совсем. Ни на споры, ни на вопросы, ни на сопротивление. Только на то, чтобы стоять здесь, в его руках, и чувствовать, как этот невозможный, невыносимый человек — демон, чудовище, её личный кошмар — держит её так, будто она самое ценное, что у него есть.

— Я хочу домой, — прошептала она. — Просто... домой.

— Поехали, — сказал он.

И прежде чем она успела что-то сказать, подхватил её на руки и понёс к машине.

Она попыталась возразить, попыталась вырваться, но сил не было. Только усталость, только этот странный покой, только его руки, держащие её так крепко, будто она могла исчезнуть, раствориться в ночи, сбежать от него навсегда.

— Ты что делаешь? — прошептала она, когда он открыл дверцу машины и опустил её на пассажирское сиденье.

— Везу тебя домой, — ответил он. — Как ты просила.

— Я сама...

— Ты пьяна, — перебил он. — И рыдать за рулём — плохая идея. Даже для такой упрямой идиотки, как ты.

Она хотела возразить, но он уже захлопнул дверцу, обошёл машину и сел за руль.

— Пристегнись, — скомандовал он.

— Не командуй.

— Пристегнись, — повторил он, и в голосе его прозвучала та самая сталь, которая не оставляла выбора.

Она пристегнулась. Просто чтобы он замолчал.

Машина тронулась, и ночной Эдинбург поплыл за окном — огни, мосты, тёмная гладь залива. Она смотрела на всё это и чувствовала, как слёзы снова подступают к глазам, но теперь это были другие слёзы — тихие, спокойные, почти благодарные.

— Аш, — позвала она тихо.

— М?

— Спасибо.

Он ничего не ответил. Только руку протянул и сжал её пальцы, лежащие на колене. Крепко. Почти больно.

И этого было достаточно.

Она закрыла глаза и провалилась в сон — тяжёлый, пьяный, но странно спокойный.

А он вёз её домой, сквозь ночь, сквозь город, сквозь этот безумный мир, где демоны влюблялись в людей, а люди сходили с ума по демонам.

И впервые за тысячелетия он не знал, что будет завтра.

Но знал одно: она будет рядом.

А большего и не надо