Скованный клятвой

Скованный клятвой

Часть первая: Тишина перед бурей

Кейр выскользнула из его объятий так осторожно, так бесшумно, как будто боялась спугнуть тот хрупкий, почти нереальный покой, что установился между ними после её истерики, после его обещания, после того, как демон, способный стирать города с лица земли, склонил голову перед женщиной, уступив её страху, её мольбе, её отчаянной потребности в его присутствии. Она поднялась на цыпочки, коснулась губами его щеки — не поцелуй, а скорее жест благодарности, жест принятия, жест того, что словами выразить было невозможно, — и направилась в ванную, чтобы умыться, чтобы смыть с лица следы слёз, чтобы хоть немного прийти в себя после этого эмоционального цунами, что накрыло их обоих.

Аш смотрел ей вслед, и в его глазах, янтарных, горящих тем внутренним огнём, который становился ярче в моменты сильных эмоций, было столько всего, что даже он сам не мог бы разобрать этот клубок чувств, сплетённый из ярости, нежности, страха и того странного, необъяснимого ощущения, которое возникало всякий раз, когда она была рядом.

Дверь ванной закрылась, и через секунду послышался шум воды — она включила кран, чтобы освежиться, чтобы привести себя в порядок, чтобы вернуть себе способность смотреть на мир ясными глазами, а не сквозь пелену слёз и отчаяния.

И в ту же секунду дверь гостиной распахнулась, и на пороге появился Малкольм.

Его лицо, обычно циничное и насмешливое, сейчас было напряжено до предела, в глазах горело то самое возбуждение, которое появлялось у демонов, когда они нападали на след, когда охота входила в решающую фазу, когда каждый новый кусочек информации мог стать тем самым ключом, что откроет дверь к разгадке. Он держал в руке телефон, на экране которого всё ещё горела какая-то карта с точками, и его взгляд метался между Ашем и дверью, за которой скрылась Кейр.

— Ну? — спросил он, и в этом коротком вопросе было столько всего — и нетерпение, и готовность к действию, и ожидание, и тот особенный, охотничий азарт, который заставлял демонов забывать обо всём на свете, кроме одной цели. — Идём? Ребята уже на месте, засекли его в портовом районе. Если выдвинемся сейчас, через полчаса будем там. Я уже всё организовал, прикрытие, отход, всё как ты любишь. Осталось только твоё присутствие, твоя жажда, твоя...

— Нет, — перебил Аш, и голос его прозвучал так ровно, так спокойно, так неожиданно для Малкольма, что тот замер на полуслове, с открытым ртом, глядя на друга с выражением, в котором смешивались недоверие, шок и то самое, первобытное удивление, которое бывает, когда привычный мир вдруг переворачивается с ног на голову.

— Чего? — выдохнул Малкольм, и это слово прозвучало как выстрел, как взрыв, как тот самый звук, которым обычно сопровождаются самые невероятные, самые невозможные события. — Аш? Ты серьёзно? Ты, который весь город на уши поднял, всех демонов, всех ангелов, все спецслужбы, которые только можно было подключить, — ты сейчас говоришь мне «нет»? Ради этого ублюдка, который заставил её столько пережить, который охотился на неё, который...

— Я знаю, кто он и что он сделал, — перебил Аш, и в его голосе зазвенели те самые стальные нотки, которые всегда появлялись, когда он принимал решение, не подлежащее обсуждению. — И я знаю, что должен быть там. Должен видеть его глаза, когда он поймёт, кто к нему пришёл. Должен слышать его крики, когда я буду вырывать из него каждую секунду его жалкого существования. Должен...

— Так в чём же дело? — Малкольм шагнул вперёд, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на отчаяние. — Всё готово. Всё ждёт только тебя. Мы поймаем его, и ты сможешь...

— Я не могу, — перебил Аш, и эти слова, такие простые, такие невозможные для существа, которое никогда ни перед кем не отчитывалось и никому не подчинялось, прозвучали в этой тишине особенно отчётливо, особенно... человечно.

Малкольм замер. Смотрел на него долго, очень долго, и в его глазах происходила целая буря эмоций — недоверие, шок, понимание, и где-то глубоко, на самом дне, то самое, чему он не мог дать названия, но что делало эту сцену почти невыносимой.

— Аш, — сказал он тихо, и в его голосе впервые за всё время их знакомства не было ни капли сарказма, только искреннее, почти человеческое недоумение. — Ты... ты шутишь? Ты, который тысячелетиями не знал пощады, который уничтожал целые армии, который стирал города с лица земли за меньшее оскорбление, — ты сейчас отказываешься от мести? Из-за чего? Из-за неё?

— Из-за неё, — подтвердил Аш, и в его голосе не было стыда, не было сожаления, не было ничего, кроме той странной, необъяснимой уверенности, которая возникала всякий раз, когда речь заходила о Кейр.

— Да ты... — Малкольм провёл рукой по лицу, пытаясь справиться с той бурей, что бушевала внутри. — Аш, ты хоть понимаешь, что говоришь? Ты, демон, который...

— Ты чувствовал? — перебил Аш, и его глаза — те самые, янтарные, горящие — впились в Малкольма с такой силой, что тот невольно отступил на шаг. — Её эмоции, когда она поняла, что я могу уйти? Ты чувствовал их масштаб? Этот вкус? Эту гамму?

Малкольм замер, прислушиваясь к себе, к тем отголоскам, что ещё витали в этом пространстве, пропитанном её страхом, её отчаянием, её мольбой.

— Я... — начал он, но Аш не дал ему договорить.

— Они стихли минут пять назад, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на благоговение. — Ты бы сам охренел от этого потока, если бы застал его в полную силу. Такого я не пробовал никогда. Ни за все тысячелетия. Ни от одного человека. Ни от одной эмоции. Это было... это было нечто совершенно иное.

Малкольм молчал, переваривая эту информацию, и его лицо медленно, но верно менялось — от шока к пониманию, от понимания к тому самому, чему он не мог дать названия, но что делало его взгляд почти... уважительным.

— Ебать, — выдохнул он наконец, и это слово, такое простое, такое человеческое, вместило в себя всё — и удивление, и восхищение, и то самое, невероятное осознание того, что его друг, его брат по тысячелетиям, изменился. — Чувак, ты... ты серьёзно? Ты, который столько городов стёр с лица земли, столько женщин сменил, столько жизней уничтожил, — ты сейчас стоишь здесь и говоришь мне, что не пойдёшь на охоту, потому что она попросила?

— Потому что она не попросила, — поправил Аш, и в его голосе зазвенела та самая, демоническая гордость, смешанная с чем-то другим, более глубоким. — Она потребовала. Она вцепилась в меня и закричала так, что стены задрожали. Она била меня кулаками в грудь и требовала, чтобы я остался. Она... она не умоляла, Малкольм. Она требовала. Как равная. Как та, кто имеет на это право.

Малкольм смотрел на него, и в его глазах было столько всего, что слова были не нужны.

— Ладно, — сказал он тихо. — Просто... как она тебя? ТЕБЯ?! — он ткнул пальцем в грудь Аша. — Смогла убедить передумать? За всю твою многотысячную жизнь, за все твои тысячелетия существования, ни одна душа — ни человек, ни демон, ни ангел — не смогли заставить тебя изменить решение, когда ты уже вбил себе что-то в голову. А она... она щелчком, буквально щелчком...

— Не щелчком, — перебил Аш, и в его голосе прозвучала та самая, странная, почти нежная нотка, которую Малкольм никогда раньше не слышал. — Не щелчком. Своим страхом. Своей паникой. Своей отчаянной, всепоглощающей потребностью в том, чтобы я был рядом. Она не убеждала меня словами. Она просто... показала мне, что будет, если я уйду. И я... я не смог.

— Не смог, — эхом отозвался Малкольм, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на благоговейный ужас. — Аш, ты хоть понимаешь, что это значит? Ты, демон, который...

— Я знаю, что это значит, — перебил Аш, и его голос зазвенел сталью. — И я не ищу оправданий. Я просто... я не могу иначе. Если я пойду туда, если я оставлю её сейчас, она сорвётся. Она попрётся за мной. Я знаю её. Она не сможет сидеть сложа руки и ждать. Она пойдёт по моим следам, она попытается найти меня, помочь мне, защитить меня — идиотка, которая даже стоять толком не может, — и с ней обязательно что-то случится.

Он замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели, и в его глазах горел тот самый огонь, который делал демонов самыми опасными хищниками этого мира.

— А если с ней что-то случится, — продолжил он, и каждое слово его падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами ледяной угрозы, — я уничтожу этот город. Весь. До последнего камня. До последнего человека. До последней твари, которая посмеет дышать одним воздухом с теми, кто причинил ей боль. Я сотру Эдинбург с лица земли, Малкольм. И мне плевать, кто будет под рукой — демоны, ангелы, люди. Всех. Уничтожу. До основания.

Малкольм смотрел на него, и в его глазах мелькнуло понимание — то самое, глубокое, древнее понимание, которое возникает между существами, прожившими тысячелетия и видевшими всё, что только можно увидеть.

— Она — твоя ахиллесова пята, — сказал он тихо. — Твоя уязвимость. Твоя...

— Моя, — перебил Аш, и в этом слове было столько собственнической, первобытной гордости, что Малкольм невольно усмехнулся.

— Ладно, — сказал он, разводя руками. — Я просто... я в шоке, Аш. Правда. Ты — последний, от кого я ожидал такого. Но... но я понимаю. Она — шальная карта, где удача и неудача — это одна монета с двух сторон. И ты прав: если она сорвётся и попрётся за тобой, последствия будут катастрофическими.

— Именно, — кивнул Аш. — Поэтому я остаюсь. А ты... ты иди. Доведи дело до конца. Найди этого ублюдка. Выясни всё, что можно. А когда она будет в безопасности, когда она окрепнет настолько, что сможет остаться одна без риска для жизни, — тогда я сам с ним разберусь. Лично.

Малкольм смотрел на него долго, очень долго. Потом усмехнулся — той самой, кривой, саркастической усмешкой, которая была его защитой от всего на свете.

— Знаешь, что я думаю? — спросил он. — Я думаю, что ты втрескался по уши. И это... это как Армагеддон. Как конец света. Как...

— Я страшнее Армагеддона, — перебил Аш, и в его голосе зазвенела та самая, демоническая гордость, которая не оставляла места для сомнений.

— Страшнее, — согласился Малкольм. — Но она... она тебя сделала. Сделала, как не делал никто и никогда.

Аш промолчал. Потому что возразить было нечего.

— Ладно, — Малкольм развернулся к выходу. — Я пошёл. Буду держать в курсе. А ты... ты береги её. И себя. Если она для тебя так важна — не дай ей снова сорваться.

— Не дам, — ответил Аш, и в этом обещании было столько силы, столько решимости, столько той самой, демонической уверенности, что Малкольм просто кивнул и вышел.

Дверь за ним закрылась, и в гостиной снова воцарилась тишина — та особенная, тягучая тишина, которая бывает после сильных эмоций, когда всё замирает в ожидании, в предчувствии, в том самом, невыразимом состоянии, которое нельзя описать словами.

Аш стоял у окна, глядя на ночной город, на огни, на залив, на этот проклятый мир, где демоны могли влюбляться, а ангелы — ненавидеть, и думал о том, что впервые за тысячелетия он сделал выбор не в пользу мести, не в пользу ярости, не в пользу той самой, всепоглощающей жажды крови, что вела его всю жизнь.

Он сделал выбор в пользу неё.

И это было страшнее любого Армагеддона.