Ресурс

Ресурс

Часть первая: Утро без цвета

Солнце взошло над Эдинбургом в положенное ему время, но Аш этого не заметил. Он вообще редко замечал такие мелочи — смену дня и ночи, погоду, время года. Для существа, прожившего тысячелетия, эти циклические изменения давно потеряли смысл, превратились в скучный, предсказуемый фон, на котором разворачивались куда более интересные события — людские драмы, трагедии, взлёты и падения.

Он сидел в своём пентхаусе с видом на замок, в одних шёлковых брюках, с бокалом виски в руке, и смотрел на город, который медленно просыпался под серым, тяжёлым небом. Мысли его были далеко — не о делах, не о развлечениях, не о тех существах, которые ждали его внимания в бесчисленных сообщениях на телефоне. Он думал о ней.

Кейр Маккензи.

Рыжая, злая, невозможная Кейр, которая умудрялась быть единственным источником ярких эмоций в его бесконечно скучном существовании. За те месяцы, что он наблюдал за ней, она стала для него чем-то большим, чем просто развлечением — она стала необходимостью. Как наркотик, как воздух, как тот самый редкий деликатес, который однажды попробовав, уже не можешь забыть.

Он прокручивал в памяти вчерашний вечер: как она работала, больная, разбитая, но всё равно держалась, отвечала, огрызалась, не давала ему ни малейшей поблажки. Её эмоции — раздражение, злость, усталость, даже этот короткий страх, когда она чуть не упала в обморок — были такими насыщенными, такими чистыми, такими... живыми. Они питали его, наполняли ту пустоту, которую он носил в себе вечность, заставляли чувствовать себя если не человеком, то хотя бы существом, способным на что-то, кроме скуки и голода.

— Интересно, доживёт ли она до вечера? — пробормотал он вслух, делая глоток виски и чувствуя, как обжигающая жидкость скользит по горлу, не принося ни удовольствия, ни облегчения. — С такой температурой и таким упрямством — вряд ли. Но было бы жаль потерять такой ценный экземпляр.

Он усмехнулся собственной мысли. Ценный экземпляр. Именно так он её и воспринимал — как редкий, уникальный образец человеческой психики, который нужно беречь, холить и лелеять, чтобы продолжать получать этот восхитительный, ни с чем не сравнимый вкус её эмоций.

Никакой заботы. Никакого сострадания. Только расчёт. Только эгоизм.

Он допил виски, поставил бокал на столик и направился в душ. Сегодня у него была работа — та самая, в которую он влез, чтобы быть ближе к ней. Участок, документы, визиты к семьям, эти бесконечные разговоры с убитыми горем людьми. Скука смертная, но ради неё — ради возможности наблюдать, провоцировать, питаться — он готов был терпеть.

Вода обжигала кожу, но он не чувствовал температуры. Давно уже не чувствовал. Тело было просто инструментом, оболочкой, которую он носил, чтобы взаимодействовать с этим миром. Настоящий он — там, где-то глубоко внутри, в той самой пустоте, которую никто никогда не видел и не увидит.

Одевшись в свой обычный безупречный костюм — сегодня тёмно-синий, под цвет глаз, которых у него не было, но которые так нравились людям, — он вышел из квартиры, сел в лифт и через минуту уже сидел в своём «Ягуаре», направляясь в полицейский участок.

Дорога заняла двадцать минут. Эдинбургское утро было серым, дождливым, обычным. Люди спешили по делам, автобусы пыхтели выхлопами, чайки кричали над заливом. Аш смотрел на всё это с лёгкой усмешкой — какой же предсказуемой была их жизнь, какой скучной, какой однообразной. И как же ярко на этом фоне выделялась она — его рыжая, злая, невозможная Кейр.

В участке его встретил знакомый гул голосов, запах дешёвого кофе и бумажной пыли. Несколько человек кивнули ему — он уже успел завести полезные знакомства, очаровать нужных людей, войти в доверие. Демоническое обаяние работало безотказно, как и всегда.

— Аш! — окликнул его Грэм, тот самый оперативник, с которым они работали в ту ночь. — Ты как раз вовремя. У нас сегодня куча бумаг по тем семьям. Кейр должна была прийти пораньше, но её что-то нет. Ты не знаешь, с ней всё в порядке?

Аш замер на секунду. Нет. Её нет. Это было... странно. Она никогда не опаздывала. Даже больная, разбитая, на последнем издыхании, она приходила. Работа была её жизнью, её смыслом, её единственным способом не думать о том, что творится внутри.

— Не знаю, — ответил он ровно. — Вчера она выглядела не очень. Возможно, с температурой слегла.

— Чёрт, — Грэм нахмурился. — У нас сегодня опознания по трём семьям. Без неё никак. Может, съездить к ней, проверить?

Аш почувствовал, как внутри шевельнулось что-то — не беспокойство, нет, скорее раздражение от возможной потери ценного ресурса. Если она умрёт, если с ней что-то случится, он лишится единственного источника ярких эмоций в этом пресном, скучном мире.

— Я съезжу, — сказал он, и в его голосе появились те самые стальные нотки, которые заставляли людей подчиняться. — У меня есть машина. Быстро проверю и вернусь. А вы пока занимайтесь документами.

Грэм посмотрел на него с сомнением.

— Ты же стажёр, не положено...

— Грэм, — Аш положил руку ему на плечо и посмотрел прямо в глаза, позволяя своему влиянию просочиться сквозь взгляд, сквозь интонацию, сквозь ту самую демоническую силу, которая делала его слова неотразимыми. — Я съезжу и вернусь. Всё будет хорошо. Ты же мне доверяешь?

Грэм моргнул, и его лицо разгладилось, сомнения исчезли, сменившись полным, безоговорочным доверием.

— Да, конечно, — сказал он, кивая. — Съезди. Мы тут справимся.

Аш улыбнулся — той самой обезоруживающей улыбкой, которая открывала любые двери, и вышел из участка.

В машине он позволил себе расслабиться и подумать. Что с ней? Почему она не пришла? Неужели эта железная леди действительно сломалась? Или случилось что-то серьёзное? Вчера она была плоха — это он видел. Температура, кашель, этот ужасный цвет лица. Но чтобы не прийти на работу — это было на неё не похоже.

— Дура, — пробормотал он, выруливая на дорогу. — Самая настоящая дура. Работает до последнего, а потом умирает в одиночестве в своей вонючей квартирке. И кто мне потом будет давать эти восхитительные эмоции?

Он нажал на газ, и «Ягуар» рванул вперёд, разрезая серый утренний воздух, обгоняя редкие машины, игнорируя светофоры. Ему было плевать на правила — он торопился не спасать, а проверять сохранность своего самого ценного актива.

Часть вторая: Дверь

Её дом он запомнил с прошлой ночи, когда провожал её и даже заходил внутрь. Район Лейт, старая постройка, обшарпанный подъезд с вечно сломанным домофоном. Он припарковался прямо у входа, вышел, нажал кнопку звонка в её квартиру.

Тишина.

Нажал ещё раз. Ещё.

Никакого ответа.

— Открывай, Кейр, — пробормотал он, нажимая снова. — Я знаю, что ты там. Не прячься.

Тишина.

Что-то внутри него — то самое, древнее, что чувствовало эмоции на расстоянии, — подсказывало: она там. Но её эмоций не было. Ни злости, ни раздражения, ни даже страха. Только пустота. Та самая пустота, которая бывает, когда человек теряет сознание или... умирает.

Аш выругался сквозь зубы, отошёл от двери, посмотрел на окна. Третий этаж, её квартира. Шторы задёрнуты, света нет. Никаких признаков жизни.

Он вернулся к подъезду, подёргал дверь — заперто. Для обычного человека это была бы проблема. Для демона — нет.

Он закрыл глаза, сосредоточился, позволяя той самой силе, что дремала внутри тысячелетиями, выйти наружу. Совсем чуть-чуть, ровно столько, чтобы воздействовать на простой механизм замка. Щелчок — и дверь открылась.

В подъезде пахло сыростью, кошками и бедностью. Он поднялся на третий этаж пешком — лифта здесь не было, только старая, скрипучая лестница, которая, казалось, помнила ещё викторианскую эпоху.

Дверь её квартиры была закрыта, но замок поддался так же легко, как и домофон. Аш вошёл внутрь, и первое, что он почувствовал, — запах. Запах болезни, пота, крови и чего-то ещё, неуловимого, что бывает только там, где жизнь борется со смертью.

— Кейр? — позвал он, входя в прихожую. Тишина.

Он прошёл в комнату и замер.

Она лежала на кровати лицом в подушку. Неподвижно. Белая, как мел, с красными пятнами на щеках, с запёкшейся кровью под носом, на подбородке, на подушке. Простыня под ней была мокрой насквозь — от пота, от крови, от всего, что выходило из её измученного тела. Рядом с кроватью, на полу, валялся телефон — видимо, пыталась дотянуться, но не смогла.

Аш подошёл ближе, присел на корточки, прислушался. Дыхание было — слабое, хриплое, с каким-то булькающим звуком, но было. Жива.

— Идиотка, — прошептал он, чувствуя странное облегчение, которое тут же окрестил как «ресурс спасён». — Совсем больная дура.

Он приложил руку к её лбу — и отдёрнул. Жар был чудовищным. Сорок, если не больше. Такая температура могла убить за считанные часы, если ничего не делать.

— Ладно, — сказал он вслух, доставая телефон. — Скорая. Хотя, судя по твоему виду, тебя уже пора в морг, а не в больницу.

Он набрал номер, коротко объяснил ситуацию, назвал адрес. Потом убрал телефон и посмотрел на неё.

Она была жалкой. Беззащитной. Сломленной. И в то же время в этой сломленности было что-то... прекрасное. Что-то, что заставляло его смотреть и не отрываться.

— Ты только не умирай, — прошептал он, касаясь её щеки кончиками пальцев. — Ты мне нужна. Живая. Злая. Огрызающаяся. Мне плевать, что ты там думаешь о своей гуманности и человечности. Ты — мой ресурс. Мой самый ценный ресурс. И я не позволю тебе так просто сдохнуть.

Она не отвечала. Только дыхание становилось всё слабее, всё тише, всё ближе к той грани, за которой уже ничего нет.

Аш сжал её руку — холодную, безжизненную, — и впервые за тысячелетия почувствовал что-то, чему не мог дать названия. Не голод. Не азарт. Не предвкушение.

Что-то другое.

Что-то, от чего внутри становилось... больно?

— Чёрт, — выдохнул он. — Кажется, я схожу с ума.

Скорая приехала через семь минут. Аш открыл дверь, коротко объяснил ситуацию, помог погрузить её на носилки. Всё это время он не отпускал её руки, сжимая холодные пальцы, словно пытаясь передать ей хоть каплю своей бессмертной, демонической силы.

— Вы ей кто? — спросила женщина-фельдшер, когда они уже загружали носилки в машину.

— Коллега, — ответил Аш. — С работы.

— Поедете с нами?

— Да.

Он сел в машину скорой, рядом с ней, и всю дорогу смотрел на её бледное, безжизненное лицо, на котором застыла странная гримаса — то ли боли, то ли обиды, то ли той самой злости, которую он так любил в ней.

— Держись, Кейр, — прошептал он одними губами. — Держись. Я ещё не наигрался с тобой.

Внутри него бушевала буря. Та самая, которую он не мог контролировать, не мог объяснить, не мог назвать.

И это пугало его больше, чем любые ритуалы, любые взрывы, любые тайны этого мира.

Потому что впервые за тысячелетия ему было не всё равно.

А демонам не положено чувствовать.

Ничего, кроме голода.