Путь в никуда

Часть первая: Путь в никуда

Она вышла из клуба, и холодный ночной воздух ударил в лицо, пробираясь под тонкую куртку, заставляя ёжиться и жалеть о том, что не взяла что-то более тёплое, хотя, если честно, выбирать было не из чего — весь её гардероб состоял из нескольких футболок, двух пар джинсов, этой куртки и старых ботинок, которые кто-то принёс в больницу «для неизвестной», когда стало ясно, что её никто не заберёт.

Ноги сами понесли её по знакомому маршруту — через центр, мимо закрытых магазинов, мимо спящих домов, мимо редких прохожих, которые спешили по своим делам, не обращая на неё внимания, как и она на них. Эдинбург ночью был прекрасен — огни, отражающиеся в мокром асфальте, старые здания, помнящие века, тишина, нарушаемая только шумом ветра и редкими машинами. Но для Клэр этот город был просто декорацией, фоном, на котором разворачивалась её пустая, бессмысленная жизнь.

Она шла, и в голове, как и все эти шесть месяцев, крутились одни и те же вопросы, одни и те же мысли, одни и те же обрывки воспоминаний, которые никогда не складывались в целое, рассыпаясь на мелкие осколки, как разбитое зеркало, в котором невозможно увидеть своё отражение.

Кто я?

Этот вопрос стал её постоянным спутником, её проклятием, её наваждением. Она задавала его себе каждое утро, просыпаясь в пустой квартире, и каждый вечер, засыпая в одиночестве. Она задавала его врачам, которые только пожимали плечами. Она задавала его Майре, которая не могла помочь. Она задавала его пустоте, которая отвечала молчанием.

Туман в голове всё ещё стоял пеленой — густой, вязкой, непроницаемой. Иногда, в редкие моменты, когда таблетки переставали действовать, когда она специально пропускала приём, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме этой химической пустоты, — в этом тумане мелькали какие-то образы, тени, обрывки чувств. Чей-то смех. Чьи-то руки. Чьи-то глаза — янтарные, горящие, смотревшие на неё с такой странной смесью ненависти и нежности, что сердце замирало.

Но потом туман возвращался, и образы исчезали, оставляя после себя только головную боль и чувство глубокой, невыносимой потери.

Она свернула в свой район — тот самый, на окраине города, где квартиры стоили дёшево, потому что отсюда было далеко до центра, далеко до работы, далеко до всего. Но выбирать не приходилось. После больницы у неё не было ничего — ни денег, ни вещей, ни документов, кроме тех временных, что выдали в регистратуре. Майра помогла снять эту квартиру — маленькую, однокомнатную, с ободранными обоями и скрипучим полом, но это было лучше, чем остаться на улице.

Дом встретил её запахом сырости и кошек. Лифт не работал — как всегда, — и она поплелась на четвёртый этаж пешком, пересчитывая ступеньки, чтобы не думать, чтобы заполнить голову хоть чем-то, кроме этих бесконечных, мучительных вопросов.

Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять.

Ключ провернулся в замке с тем особенным, скрипучим звуком, который стал для неё символом дома — если можно назвать домом это место, где не было ничего, кроме кровати, стола, стула и старого шкафа, в котором висели те самые жалкие тряпки, составлявшие её гардероб.

Она вошла, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и замерла, глядя в пустоту.

Тишина.

Та самая, тягучая, невыносимая тишина, которая преследовала её все эти полгода, которая была страшнее любых криков, любых кошмаров, любых проявлений боли и отчаяния.

Она сползла по двери на пол, обхватила колени руками и уткнулась в них лицом.

— Кто я? — прошептала она в пустоту, и голос её прозвучал так тихо, так отчаянно, так безнадёжно, что даже стены, казалось, сжались от этой боли. — Неужели никому нет до меня дела? Неужели я никому не нужна? Неужели я настолько плохой человек, что меня просто... стёрли? Из жизни? Из памяти? Из всего?

Ответа не было. Только тишина. Только стук собственного сердца. Только этот проклятый туман в голове, который не рассеивался, несмотря на все попытки от него избавиться.

Она вспомнила сегодняшний вечер. Тех двоих в клубе. Особенно того, второго — с пустыми глазами и странной, почти болезненной настойчивостью в взгляде. Он смотрел на неё так, будто видел сквозь неё что-то, чего она сама не видела. Так, будто знал её. Так, будто ждал от неё чего-то.

— Кто ты? — прошептала она, обращаясь к образу, застывшему в памяти. — И почему ты смотрел на меня так, будто я тебе что-то должна?

Но ответа не было. Как всегда.

Она поднялась, прошла в крошечную ванную, посмотрела на себя в зеркало. Из зеркала на неё смотрела незнакомка — с чёрными, крашеными волосами, которые скрывали настоящий цвет, с изумрудными глазами, в которых застыла такая бездна боли и одиночества, что даже самой стало страшно. На щеках — следы от слёз, которых она даже не заметила.

— Кто ты? — спросила она у своего отражения.

Отражение молчало. Как всегда.

Она отвернулась, включила воду, умылась ледяной водой, надеясь, что это поможет прогнать туман, поможет вспомнить, поможет найти хоть какую-то зацепку. Но вода не помогала. Ничего не помогало.

В спальне было холодно — батареи еле грели, и она, не раздеваясь, забралась под тонкое одеяло, свернулась калачиком, как ребёнок, и уставилась в потолок.

Тело ломило. Руки дрожали — тот самый тремор, который появился после отмены таблеток, который не проходил, который напоминал о том, что она добровольно отказалась от химической защиты, решив встретиться лицом к лицу с тем, что пряталось в тумане.

Синдром отмены. Так это называли врачи. Предупреждали, что будет плохо. Что будут кошмары, галлюцинации, боль. Но она не слушала. Потому что хуже, чем эта пустота, чем это незнание, чем это ощущение, что ты — никто, ничего быть не могло.

— Я справлюсь, — прошептала она в темноту. — Я должна справиться.

Но внутри не было уверенности. Только страх. Только одиночество. Только эта чудовищная, всепоглощающая боль, которую не могли заглушить никакие таблетки, никакие уговоры, никакие попытки убедить себя, что всё будет хорошо.

Потому что ничего не было хорошо.

И никогда не будет.

Она закрыла глаза, и перед внутренним взором снова возникли те двое. Странные. Чужие. Но почему-то — знакомые. Особенно тот, с пустыми глазами. В них было что-то такое, от чего сердце начинало биться быстрее, а в груди появлялось странное, щемящее чувство, которое она не могла объяснить.

— Кто ты? — прошептала она снова. — И почему я не могу забыть твой взгляд?