48. Ночь в убежище

— Джин, а ты уверен, что он не очнётся? — испуганно поглядывая на Стива, который так и лежал без сознания на холодной земле у крыльца, спросил Ликс. Голос его дрожал, а руки всё ещё слегка тряслись — то ли от холода, то ли от пережитого ужаса.

— Конечно, уверен, — Джин ободряюще сжал его плечо. — Но даже если и очнётся, ничего не сможет сделать. Мы же его связали, помнишь? Я лично затянул каждый узел.

— Знаю, — Ликс закусил губу, вглядываясь в темноту. — Просто... он же может сам себя развязать. Кто его знает? Я боюсь, Джин.

— Не нужно бояться, — Джин мягко развернул его к себе лицом и заглянул в глаза. — Не сможет. Обещаю тебе. А теперь пойдём в дом. Тебе нужно отдохнуть, набраться сил. Скоро рассвет, и нам предстоит долгая дорога обратно.

---

Глубокая ночь опустилась на лес тяжёлым, бархатным покрывалом. В маленьком домике было тихо — только потрескивали старые половицы да ветер завывал в печной трубе.

Ликс проснулся от странной, тянущей боли внизу живота. Она была не резкой, но настойчивой — такой, что отвлекала абсолютно ото всех мыслей и не давала покоя. Он пошевелился, пытаясь найти удобное положение, но боль только усилилась.

— Феликс, ты в порядке? — обеспокоенно спросил Альфа, приближаясь к кровати. Он сидел в кресле у окна и, кажется, почти не спал — просто дремал, чутко прислушиваясь к каждому звуку.

— Не знаю, Джин, — Ликс прижал ладони к животу, морщась. — Очень живот болит. Как будто... не знаю даже, на что похоже.

— Конечно, будет болеть, — Джин присел на край кровати и накрыл его ладонь своей. — Сколько часов ты не ел с момента похищения? Восемь? Десять? Больше?

— Я не помню, — признался Ликс, отводя взгляд. — Но я не чувствую голода, правда. Просто... очень сильная боль. Она как будто не от голода.

— Я сейчас посмотрю, есть ли здесь что-нибудь съедобное, — Джин встал, поправляя одеяло, которым укрыл Ликса. — Потерпи немного, малыш. Я быстро.

Спустя несколько минут напряжённых поисков — Джин обшарил все шкафчики, полки и даже заглянул под кровать — он вернулся с чем-то в руках и радостной, почти детской улыбкой выдал:

— Не знаю, чудо это или нет, но хлеб здесь есть. И он очень свежий, даже в пакете! — он помахал находкой перед лицом Ликса. — Похоже, этот придурок принёс его совсем недавно. Пожалуйста, съешь этот хлеб, и тебе станет легче. Обещаю.

Отломив часть мягкой, пахнущей свежестью буханки, Феликс слабо улыбнулся и протянул кусочек Джину.

— Я съем его только в том случае, если ты сделаешь это вместе со мной, — сказал он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучали прежние, живые нотки.

— Хитрец, — рассмеялся Джин, принимая хлеб.

Быстро расправившись со скромной трапезой, они говорили обо всём на свете. О пустяках и о важном, о прошлом и о том, что их ждёт впереди. Джин рассказывал смешные истории из своей работы, а Ликс — о своих маленьких радостях, о том, как скучал по вечерним прогулкам и чашке кофе по утрам.

Впервые за долгое время они чувствовали такой спокойствие и покой — просто от того, что находятся рядом друг с другом. Никакой лжи, никаких недомолвок. Только тихий, уютный полумрак и два голоса, переплетающихся в ночной тишине.

— Я так устал сегодня, — зевнул Ликс, прикрывая рот ладонью.

— Интересно, почему, — Джин усмехнулся, и в этой усмешке не было насмешки — только нежность.

— Тебе лучше, Ликс?

— Да, Хёнджин, — Омега кивнул, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Спасибо тебе. Правда.

— Ты не будешь против, если мы будем спать вместе? — спросил Джин, и в его голосе вдруг проскользнула робость — та самая, которая бывает только у тех, кто боится получить отказ. — Я не хочу оставлять тебя одного. Вдруг тебе станет хуже или этот... этот проснётся.

— Конечно, нет, Джин, — Ликс похлопал ладонью по матрасу и смущённо улыбнулся. — Пойдём.

Не долго думая, Джин опустился рядом. Он чувствовал такую неловкость, будто они и вовсе не знакомы — будто это их первая ночь в одном доме, а не сотый раз, когда они дышат одним воздухом.

— Ты поспи, Джин, — тихо сказал Ликс, видя, что Альфа не ложится.

— Не хочу, — ответил Джин, но в его глазах уже читалась усталость.

— Хорошо, — Омега мягко коснулся его руки. — Только, пожалуйста, без меня на улицу не выходи, ладно? Если что — сразу меня буди. Не геройствуй один.

— Не буду, — Джин поймал его ладонь и на мгновение задержал в своей. — Будь спокоен. Отдыхай.

Он ласково, почти трепетно коснулся щеки любимого — кончиками пальцев, боясь сделать больно, боясь разрушить эту хрупкую, драгоценную минуту.

Ликс нервно сглотнул, чувствуя, как сердце пропускает удар. Он встал и, чтобы скрыть смущение, переселся в старое, продавленное кресло у окна, укрытое выцветшим, но всё ещё тёплым одеялом.

Забравшись на диван, Джин снял обувь и подтянул колени к животу, который всё ещё болезненно ныл, но уже не так сильно. Он уставился на звёзды — они блестели потрясающе, рассыпались по небу серебряной пыльцой и выглядели такими красивыми, что оторваться от них было невозможно.

Феликс не знал, сколько просидел так. Время потеряло смысл. Но заснул он всё-таки на диване — и это значило, что с момента пробуждения прошло не так уж много времени.

Проснулся он не от боли в животе. Нет, теперь ощущения были другими — странными, тягучими, растекающимися по телу, как горячий воск. Низ живота ныл, но это была не та боль, от которой хочется скрутиться в клубок и затихнуть. Это была боль-призыв, боль-желание, которую невозможно игнорировать.

Ликс догадался почти сразу.

У него началась течка.

— Только не сейчас, — прошептал он, прижимая ладони к лицу. — Только не здесь, только не с ним рядом...

Он проклинал свой организм, свою физиологию, свою судьбу — за то, что такая чудовищная подстава произошла именно сейчас, именно в этом месте, именно в ту минуту, когда он снова оказался так близко к Джину.

Блокаторов, естественно, не было. И ни одной возможности их достать.

Зудящая боль постепенно уходила, оставляя после себя не пустоту, а совсем другое — дикое, почти животное возбуждение, которое парализовало Омегу, лишало воли и способности здраво мыслить. Он дышал через раз, короткими, прерывистыми вздохами, стараясь не шуметь, не выдавать себя.

Феромоны Альфы — такие знакомые, такие родные — наполняли маленькую комнату. Каждый вдох приносил новую волну желания, и Ликс, блаженно закатывая глаза, стыдился даже мыслей о том, что сейчас творилось в его голове.

«Он мой муж, — напоминал он себе. — Я уважаю Чанбина. Я не могу так поступать с ним. Снова. Опять. В который раз...»

Но сердце — это проклятое, непослушное сердце — билось быстрее только благодаря одному Альфе. Тому, кто сейчас спал на диване в трёх метрах от него, ничего не подозревая и сладко посапывая, уткнувшись носом в подушку.

— Боже, я так с ума сойду, — болезненно простонал Омега, зажмуриваясь. — Нужно что-то сделать. Что-нибудь. Выйти на улицу? Проветриться? Но Джин просил не выходить без него...

Он не отрывал взгляда от спящего Альфы. С каждой минутой запах Омеги становился всё ярче, всё слаще — малина смешивалась с чем-то глубоким, тёплым, терпким, и этот аромат наполнял комнату, окутывал её, как невидимая паутина.

Джин спал. Но даже во сне он чувствовал.

Сначала ему казалось, что это просто сон — что феромон Омеги, такой густой и манящий, это иллюзия, самообман, игра уставшего разума. Он боялся даже во сне произносить его имя, боялся, что проснётся и окажется, что ничего этого нет.

— Ликс? — прошептал он, не открывая глаз. Голос был хриплым, сонным, но в нём уже прорезались низкие, альфийские нотки. — Ты... ты в порядке?

Тишина. Только прерывистое дыхание Омеги и треск поленьев в печи.

— Феликс, — Джин открыл глаза и сел на диване. — Ответь мне. Что происходит? Твой запах...

— Ничего не происходит, — слишком быстро ответил Ликс, отворачиваясь к окну. — Всё хорошо. Спи, Джин.

— Не хорошо, — Альфа уже поднялся, сделал шаг к нему. — Я чувствую тебя. Ты... у тебя течка, да?

Ликс молчал, вцепившись пальцами в подлокотники кресла.

— Малыш, — Джин опустился перед ним на колени, заглядывая в лицо. — Почему ты молчишь? Ты боишься меня? После всего, что было?

— Я не боюсь, — прошептал Ликс, и слёзы снова подступили к глазам. — Я боюсь себя. Боюсь того, что хочу сделать. Боюсь, что потом возненавижу себя за это. Боюсь, что ты тоже...

— Тсс, — Джин прижал палец к его губам, останавливая поток слов. — Никогда. Слышишь? Никогда я не возненавижу тебя. Ни за что.

Он потянулся к нему — медленно, давая время отстраниться, отказаться, сказать «нет». Но Ликс не отстранился.

— Я так хочу тебя поцеловать, — выдохнул Джин. — Но я не буду. Не сейчас. Не так. Не пока ты не скажешь, что готова.

— Джин, — Ликс коснулся его щеки дрожащей рукой. — Я не знаю, что правильно. Я никогда не знал. Но я знаю одно... — он посмотрел ему прямо в глаза, и в этом взгляде была вся его любовь, вся боль, все годы разлуки, — без тебя я не могу. Дышать не могу.

Джин закрыл глаза и прислонился лбом к его лбу.

— Что же мы делаем, малыш? — прошептал он. — Что же мы делаем...

— Не знаю, — так же тихо ответил Ликс. — Но давай сделаем это вместе. Что бы ни случилось потом.

В комнате снова повисла тишина — но теперь она была другой. Не тишиной страха, а тишиной выбора, который они делали вдвоём.