24. Там, где природа опеняет

Ночь стояла тихая, звёздная, с лёгким ветерком, который шевелил листву и доносил запах влажной земли и полевых цветов. Луна висела низко, заливая дорожки мягким серебристым светом, делая тени длинными и почти живыми. Феликс не заметил, как ушёл далеко от коттеджа — мысли унесли его, закружили в своём бесконечном водовороте, и он очнулся только тогда, когда понял, что вокруг ни души.

И тут из темноты выступила фигура.

— Не боишься гулять один, малыш? — Хван ухмыльнулся, прижимаясь к Феликсу ещё плотнее. От него пахло виски и чем-то горьковатым, древесным — тем самым ароматом, который Ли не мог забыть уже три года.

— Твою ж... — выдохнул Ли, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, мешая говорить. — Ты меня до смерти напугал, Хёнджин!

Он начал колотить маленькими кулачками в грудь альфы — зло, отчаянно, с такой силой, на которую только был способен. Но Хёнджин лишь сильнее завёлся. Схватив обе руки омеги, он поднял их вверх, прижимая к стволу старого дуба, и вгляделся в такое родное, такое любимое лицо — и улыбнулся. Не насмешливо, не холодно — а тепло, почти нежно.

— Пусти, Хёнджин! — прошипел Феликс, пытаясь вырваться. — Если кто-то увидит — будет неправильно. Что люди скажут? Что подумают?

— Здесь никого нет, малыш, — тихо ответил Хван, оглядываясь по сторонам. Луна освещала поляну, но вокруг — только деревья, кусты и тишина. Ни души. — Я проверил.

Он отпустил его руки — но тут же обхватил лицо омеги ладонями. Большими, горячими, слегка шершавыми. Притянул к себе — трепетно, жадно, так, как мечтал все эти долгие, пустые годы. И коснулся его губ.

Феликс не сразу осознал, что происходит. Секунду он стоял как вкопанный, не веря, не понимая. Потом попытался оттолкнуть альфу — но тело предательски поддалось. Руки сами легли на плечи Хёнджина, пальцы вцепились в ткань рубашки, сминая её. Он забыл обо всём — о муже, о клятвах, о боли, о том, что это неправильно, — и слился с ним в поцелуе. Жадно, отчаянно, как утопающий хватается за соломинку.

Воздух закончился. Лёгкие горели, требуя кислорода, но отпускать не хотелось. Борясь со своими тайными желаниями, Ли быстро отстранился — и хотел убежать. Просто исчезнуть в темноте, спрятаться, не видеть этих глаз.

Но не успел.

Сильные, крепкие руки снова притянули его к себе, сжали в объятиях так, что он не мог пошевелиться. Хёнджин прижал его к своей груди, уткнулся носом в макушку, вдыхая знакомый до боли аромат малины.

— Не уходи, — прошептал он, и в этом шёпоте не было приказа — только мольба. — Прошу... хотя бы пять минут побудь здесь со мной. Пожалуйста, Ликс.

Феликс замер.

По телу разлилось странное, давно забытое спокойствие. Так хорошо и спокойно он себя не чувствовал... уже три года. С тех пор, как уехал в Австралию. С тех пор, как попытался забыть.

Он обнял альфу в ответ. Положил голову ему на плечо, чувствуя, как бьётся его сердце — сильно, неровно, в унисон с его собственным. И тихо прошептал:

— Ненавижу тебя, Хёнджин.

Он поднял голову. Громче, твёрже, хотя голос всё равно дрожал:

— За то, что всегда рядом, когда ты мне нужен. И себя — за то, что я всегда тебе проигрываю. Всегда поддаюсь своим чувствам, как последний дурак. Ты не устал притворяться, что тебе не всё равно на меня? Ты скоро женишься — но всё равно продолжаешь... издеваться. Может, хватит уже? Может, оставишь меня в покое?

— Если бы я только мог тебя отпустить, — голос Хёнджина дрожал, срывался на хрип, — я бы давно это сделал. Не могу, Ликс. — Он сжал его крепче, боясь, что тот исчезнет, растворится в ночи. — Я не издеваюсь. Просто иногда... мне сложно сдерживать себя. Ты говоришь, что так счастлива с мужем... а я хочу вернуть всё назад. Каждую минуту, каждую секунду — хочу.

Феликс прикрыл ему рот ладонью.

— Как прежде уже ничего не будет, — тихо сказал он, склонив голову. Слёзы снова подступили к глазам, но он сдержался. — Хёнджин, будь счастлив. Счастлив так, как счастлив я с мужем.

Голос его предательски дрогнул. Ноги подкосились — он едва устоял, опираясь на альфу.

— Покажи мне дорогу домой, — попросил он. — Пожалуйста.

Хван слабо кивнул. Пошёл вперёд — и старался не оборачиваться. Шаг за шагом, под звёздами, в полной тишине, нарушаемой только шелестом листвы и их собственным дыханием.

---

У двери коттеджа он всё же повернулся. Не поднимая взгляда от пола, в которого гвозди вбивал глазами, едва слышно прошептал:

— Прости за тот поцелуй... Этого больше не повторится. Я обещаю.

Он открыл дверь — и впустил Феликса первым, жестом приглашая войти.

Ничего не ответив, омега вбежал в свою комнату, бросился на кровать и закрыл глаза. Он старался не думать. Не вспоминать. Не чувствовать. Зарылся лицом в подушку, сжался в комок — и просидел так до самого утра, не сомкнув глаз.

---

После того вечера Хёнджин постоянно задерживался на работе, приходил поздно и уходил рано. Он избегал общих ужинов, не появлялся в гостиной, не отвечал на звонки. Феликс старался лишний раз не попадаться ему на глаза — и не сталкиваться в доме. Они жили как две параллельные линии, которые никогда не пересекутся.

Так прошла неделя.

Вроде бы всё было хорошо. Альфа больше не трогал его, не смотрел в его сторону, не дышал в спину. Но какое-то непонятное, тянущее чувство обжигало сердце омеги. Оно не проходило — ни днём, ни ночью. Оно только росло, пульсировало, требовало выхода. Феликс просыпался по ночам в холодном поту, и в голове звучал только один голос — хриплый, отчаянный: «Не уходи».

За очередным скучным ужином — на который Хёнджин, разумеется, не пришёл — Сынмин неожиданно для всех выдал:

— Знаете, я тут подумал... — Он отложил вилку и обвёл всех задумчивым взглядом. — А может, съездим на природу? Все вместе. У Хёнджина через несколько дней отпуск — и тогда мы все свободны. Мясо пожарим, костёр посидим, отдохнём, в конце концов. А то засиделись в этих стенах — скоро плесенью порастём.

— Замечательная идея! — воскликнул Чанбин, хлопнув в ладоши. Он поймал взгляд Мина — тот улыбнулся — и повернулся к мужу. — Как думаешь, любимый? — Он сложил руки в молитвенном жесте, как нашкодивший щенок. — Ну пожалуйста!

— Не знаю... — Феликс задумался, теребя край скатерти. — Очень заманчиво звучит. — Он помолчал. — Если мы едем все вместе — то хорошо. Только...

— Ну конечно, вместе, — перебил Сынмин, не дав ему договорить. Он повернулся к Хёнджину, который сидел в углу и делал вид, что читает новости в телефоне. — Ты же едешь, Джини?

Хёнджин поднял голову. Его взгляд скользнул по Феликсу — задержался на секунду, не больше — и снова упал в экран.

— Еду, — коротко ответил он, поднялся, поблагодарил за ужин и, не оглядываясь, ушёл к себе в кабинет.

---

Как и обещалось, Хвану дали отпуск. Собравшись ранним утром, они погрузили вещи в машину — сумки, пакеты с едой, пледы на случай прохладного вечера. Чанбин и Сынмин уселись на задние сиденья, о чём-то весело переговариваясь, — и не сразу заметили растерянного Феликса, который стоял у машины и не знал, куда сесть.

— Феликс, извини, пожалуйста, — сказал Сынмин, выглядывая в окно. — Здесь тебе будет неудобно. На переднем сиденье места больше. И вид лучше.

Феликс слабо кивнул, обошёл машину, открыл переднюю дверь — и замер. Хёнджин сидел за рулём, глядя прямо перед собой, но Ли чувствовал его взгляд кожей. Он нервно, как маленький ребёнок, забрался на сиденье, пристегнулся — и встретился с умилённым взглядом альфы.

Хван тут же перевёл глаза на руль. Сжал его так, что побелели костяшки.

— Ну что ж... — сказал он хрипло. — Поехали.

---

Дорога заняла около трёх часов.

Феликс и сам не заметил, как уснул — убаюканный мерным гудением мотора и теплом, которое исходило от включённой печки. Он проспал почти всю дорогу, уронив голову на плечо, расслабившись впервые за долгое время.

Хёнджин каждые несколько минут смотрел на него — украдкой, боясь, что кто-то заметит. На его спокойное, безмятежное лицо, на приоткрытые губы, на длинные ресницы, которые подрагивали во сне, как крылья бабочки. Каждый раз он нервно сжимал руль — до хруста в пальцах, — чтобы не вцепиться в губы этого маленького чуда и не растерзать их. Он дал себе слово: не смотреть на него, не трогать, не целовать. Он поклялся.

Но кто знает, как легко нарушаются клятвы — особенно когда природа опьяняет сильнее любого вина, а рядом — тот, ради кого готов сгореть дотла.

— Как красиво, — восхищённо сказал Сынмин, выходя из машины и потягиваясь. Он осматривал лес — вековые сосны, уходящие в небо, чистое, прозрачное небо, широкую, сверкающую на солнце реку, которая изгибалась серебряной лентой среди зелени. — Очень красиво. Прямо как на открытке.

— Очень красиво, — добавил Чанбин, не отрывая взгляда от прекрасного профиля омеги. Его глаза блестели, в них читалось такое восхищение, что Сынмин смутился. — Я бы даже сказал — слишком красиво. Может, сфоткаемся на память?

— Хватит, Чанбин, — нервно проговорил Сынмин и отвернулся, пряча улыбку.

А Хёнджин стоял у машины, опершись на капот, и делал вид, что восхищается красотой природы. Но взгляд его то и дело возвращался к спящему омеге.

Феликс всё ещё спал на переднем сиденье. Сладко, беззаботно, не зная, что на него смотрят. Не зная, что кто-то готов отдать всё — каждый день, каждую минуту своей бесконечной жизни, — чтобы этот сон никогда не кончался. Чтобы всегда быть рядом. Чтобы охранять его покой.

Хван невольно улыбнулся. Эта улыбка была лёгкой, почти неслышной — но в ней было столько боли, столько нежности, столько тоски, что любой, кто увидел бы её, понял бы всё без слов.

А потом он печально склонил голову, вспоминая своё обещание.

«Не смотреть лишний раз. Не трогать. И уж тем более — не целовать».

Он поклялся себе. Давно. Ещё в тот вечер, когда стоял у двери и слышал тихий шёпот за спиной.

Но природа — плохой советчик. А сердце — ещё хуже. Оно не слушает доводов разума, не подчиняется приказам. Оно просто бьётся — и тянется туда, где тепло, где свет, где — малина.

Сладкая, пьянящая, сводящая с ума малина.