20. Тот, кто остаётся

Испуганный и встревоженный до предела Хан ворвался в палату Феликса. Дверь с грохотом ударилась о стену — но Ли даже не дрогнул. Он сидел у изголовья кровати, поджав колени к груди, и смотрел в одну точку на противоположной стене.

— Феликс... — едва слышно произнёс Хан, подходя ближе, и осторожно положил руку ему на плечо.

Ли медленно повернул голову.

Перед Ханом появилось лицо, в котором не было ни боли, ни страха, ни надежды — только пустота. Мёртвая, глубокая, всепоглощающая пустота. А в глазах — если присмотреться — можно было увидеть всю ту боль, что он сейчас испытывал. Она пряталась там, в самой глубине, и не собиралась выходить наружу.

— Его нет, — прошептал Феликс безжизненно. — Моего малыша больше нет. Я так виноват перед ним... не уберёг.

Хан сел рядом и крепко обнял друга, прижимая к себе, словно пытался защитить от всего мира.

— Это пройдёт, — тихо сказал он. — Боль проходит, хочешь ты этого или нет. Отпусти малыша. Значит, для него так было лучше. Твоей вины нет, Феликс. Пожалуйста, не мучай себя.

Он взял маленькое, бледное лицо друга в свои ладони.

— Посмотри на меня. Твои светлые и счастливые дни ещё впереди. Я всегда буду рядом. — Он заглянул в пустые глаза. — Ты мне веришь?

Феликс слабо кивнул. Опустил голову на плечо Хана и закрыл глаза. Слёзы, которые он так долго сдерживал, наконец потекли — тихо, беззвучно, облегчая душу.

В дверь постучали. Вошёл Чан.

— Феликс, — осторожно начал он, — ты как? Хёнджин... он хочет поговорить. Он может войти?

Ли вздрогнул всем телом, вскочил с кровати, отшатнулся к стене.

— Чан, нет, — голос его дрожал. — Пусть он уйдёт. Я не могу его видеть. Пожалуйста, пусть уйдёт.

— Феликс, он действительно сожалеет, — мягко сказал Чан, делая шаг вперёд. — Поговорите. Наедине.

— Нет, Чан! — крикнул Ли, закрывая уши руками. — Хватит! Пусть он уйдёт!

Из-за двери доносился голос Хёнджина — умоляющий, отчаянный. Он стучал, просил впустить, просил выслушать.

— Хорошо, — Чан вздохнул. — Я скажу ему. Прости, Феликс.

Он вышел, оставив Феликса и Хана вдвоём.

— Ты не хочешь с ним говорить? — спросил Хан, садясь на край кровати.

Феликс молчал.

— Да, он сделал тебе очень больно, — продолжал Хан. — Я бы сам лично его придушил. Но почему твои глаза говорят о другом?

Феликс поднял на него взгляд — заплаканный, красный, потерянный.

— Если я снова увижу его, — прошептал он, — я опять прощу. И всё прощу. А он... — голос сорвался, — он снова будет так поступать. Снова и снова делать мне больно. Я так хотел этого малыша... потому что он был частичкой того, что мы сделали вместе. Думал, он принесёт мне счастье, раз его отец этого не сделал. Но опять... больно. Я больше так не могу, Хан. Правда, не смогу.

— Я тебя понял, — тихо сказал Хан, поглаживая его по спине. — Можешь я поговорю с ним? Если ты не хочешь?

— Пожалуйста... только не говори ему то, что я сказал, — попросил Феликс.

— Конечно, не скажу. — Хан поднялся. — Обещаю.

Он вышел из палаты.

---

В коридоре Хёнджин метался, пытаясь прорваться к двери. Чан загораживал проход.

— Чан, пусти! — кричал Хван. — Я хочу зайти! Пусть выслушает меня!

— Не могу, — Чан покачал голосом. — Нельзя к нему, Хёнджин. Он не хочет тебя видеть, а слышать — тем более. Давай уедем. Дай ему время.

— Нет, — Хёнджин упрямо мотнул головой. — Я никуда не пойду. Я должен его увидеть.

Он сделал шаг к двери — и в этот момент оттуда вышел Хан.

— Тебе непонятно объяснили? — Голос Хана был ледяным. — Хёнджин, он не хочет тебя видеть. Уйди уже.

— Почему вы все упёрлись? — закричал Хван, не сдерживаясь. — Я не смогу уйти! Он мне нужен! — Он повысил голос, обращаясь к закрытой двери. — Ты мне нужен, Феликс! Очень нужен!

— Уходи! — Хан зарычал ему в лицо. — Я не позволю тебе ранить его ещё раз. Этому не бывать!

Он схватил Хёнджина за ворот куртки и прижал к стене.

— Давай, проваливай, — процедил сквозь зубы. — Хватит уже.

К ним подбежал Минхо — он не понял, что происходит, но попытался оттащить Хана от Хвана.

— Знаю, я совершил самую большую ошибку, — Хёнджин обессиленно опустился на пол, и Хан отпустил его. — Я не смогу без него. Пожалуйста, пустите меня.

— Что здесь происходит? — спросил Минхо, оглядываясь. — Я всего на десять минут отошёл, а вы тут чуть не поубивали друг друга.

— Не спрашивай, — грустно сказал Чонин, подходя к Чану. — Мы сами не знаем.

— Хёнджин, уходи, — Хан снова повернулся к альфе. — Я не позволю тебе снова его сломать. Как бы я ни желал ему счастья... хватит. Уходи, пожалуйста. Больше повторять не буду. Позову охрану.

Хёнджин поднялся с пола. Он посмотрел на дверь, за которой остался Феликс — и сделал выбор.

— Я совершил самую большую ошибку, — тихо сказал он. — Не уберёг его... от себя. Но если он будет счастлив... я уйду. И обещаю, больше не потревожу его.

Он взялся за ручку двери, сжал её так, что побелели костяшки. Уперся лбом в холодное стекло, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

— Я не смог, малыш, — крикнул он, не открывая дверь. — Будь счастлив... хорошо?

И пошёл к выходу.

Чан хотел было двинуться за ним, но Чонин схватил его за плечо:

— Не трогай его сейчас. Пусть побудет один.

---

Хёнджин вышел из больницы. Уставил безжизненный взгляд на дорогу — и заметил скамейку. Такую же сломанную, такую же одинокую, как он сам.

Он сел на неё. Поднял голову к небу — солнце светило прямо в глаза, но он не отводил взгляда. Зажмурился от яркого света — и опечалено опустил голову.

— Я не смогу тебя забыть, — прошептал он в пустоту. — Как бы ни хотел — не смогу.

Внутри всё горело. Сердце разрывалось на части. Но он сидел на этой скамейке — один, среди белого дня и равнодушных прохожих — и ничего не мог с собой поделать.

— И что же будет дальше? — спросил Чан у Минхо, который всё ещё стоял в недоумении, сжимая руку Хана.

— Я не знаю, друг, — Минхо пожал плечами. — Что бы ни было, значит, так предписано. От судьбы не убежишь, как ни старайся. Но что будет дальше... я не знаю.

— Вот-вот, — добавил Чонин. — Кто-то сейчас неимоверно счастлив, а кто-то там, далеко от этого счастья, лежит и строит мечты о нём. Судьба человека — она такая. Но кто знает? Может, и счастье придёт, если проявить терпение.

---

Хан обеспокоенно сел на край кровати и потихоньку поглаживал колени Феликса.

— Не мучай себя, — тихо сказал он. — Если ты решил его отпустить — значит, так надо. Я правда больше не могу смотреть, как ты страдаешь. Ты на Чонина посмотри... боль проходит. Потерпи.

— Я сам виноват, — слёзы высохли на щеках Феликса, оставив лишь солёные дорожки. — Не надо было к нему привязываться. Он меня предупреждал... а я не смог заглушить свои чувства. — Он закрыл глаза. — Я забуду его. Так будет лучше. Пусть всё останется как есть.

— Если ты принял это решение, — Хан посмотрел на него, — мы все его поддержим. Ведь так, Чонин?

— Ну конечно, — процедил Ян, пытаясь заглушить подступившую тошноту.

— Я выйду, — сказал он, поднимаясь. — Прошу меня извинить. Нездоровится что-то мне.

— Ян, ты уверен, что всё хорошо? — обессиленно спросил Феликс.

— Да, — кивнул Чонин. — Сейчас попрошу у медсестры обезболивающее. Может, поможет.

---

Когда Ян вышел из палаты, к нему подбежал обеспокоенный Чан.

— Любимый! — он взял его за руки. — Что с тобой? Ты побледнел весь.

— Всё нормально, Чан, — Чонин слабо улыбнулся. — Перенервничал немного. Скоро пройдёт.

— Ну уж нет, — Чан покачал головой. — Мы сейчас в больнице, тебя быстро осмотрят. Хорошо, любимый? Мне так будет спокойнее.

— Хорошо, Чани, — тихо ответил Ян.

Он нежно обнял Чана — и они вместе направились в кабинет врача.

---

После недолгого осмотра и сдачи анализов в кабинет, постучавшись, вошла медсестра.

— А вот и результаты, — сказала она, положив бумаги на стол. — Сейчас посмотрим, верны ли мои догадки.

Врач — известный в местной округе специалист по фамилии Син — взял бумаги, надел очки. Несколько минут он внимательно изучал цифры, хмурился, улыбался, снова хмурился.

Наконец поднял глаза и радостно произнёс:

— Что ж... поздравляю вас. Вы беременны. Срок — семь недель.

Чонин ошарашенно смотрел на врача, потом перевёл взгляд на Чана. Тот стоял в ступоре, не в силах вымолвить ни слова.

— Вы серьёзно, доктор? — прошептал Чан. — То есть... получается, я стану отцом?

— Чан, — Чонин поджал губы, стараясь не заплакать, — ты рад этому малышу? Я думал, ты не хочешь детей...

Слёзы настойчиво лились из глаз, несмотря на все попытки их сдержать.

— Любимый... — Чан подошёл к нему, взял за руки. — Ну что ты, конечно, я хочу детей. — Он посмотрел ему в глаза. — Ты сделал меня в тысячи раз счастливее. Спасибо тебе. — Он помолчал, собираясь с духом. — Ты выйдешь за меня?

Чонин ошарашенно смотрел на него, не веря своим ушам.

— Ч-Чан... что ты сказал?

— Ты выйдешь за меня, любимый? — повторил Чан, и в голосе его не было сомнений.

— Д-да, — выдохнул Ян, и слёзы хлынули с новой силой — на этот раз от счастья.

Он трепетно и нежно обнял своего будущего мужа, уткнулся лицом в его плечо и прошептал:

— Да, Чан. Да.

Чан обнял его в ответ — крепко, надёжно, навсегда.

— Я люблю тебя, — сказал он. — И нашего малыша.

— Я тоже люблю, — ответил Чонин, смеясь и плача одновременно.

А за окном светило солнце — такое же яркое, как их будущее. И пусть у кого-то оно было в тумане, у кого-то — за горизонтом, у этих двоих оно сияло в полную силу.

И это было только начало.