35. Тот, кто остался один

— Пожалуйста, съешь хотя бы половину сэндвича. При нас. — Феликс протянул другу тарелку и сделал строгое лицо. — А иначе сейчас силой в рот тебе его запихну.

— Я сейчас не хочу, — Хан слабо улыбнулся, отводя взгляд. — У меня аппетит появляется только ночью. Я обещаю, я всё съем. — Он посмотрел на друзей. — Но вы и так столько дней со мной возитесь. Мне сейчас гораздо лучше, правда.

— Не говори так, — Ян покачал головой. — Ты наш самый лучший друг. — Он взял сэндвич и положил его прямо в руку Хану. — Так, теперь меньше слов, больше дела. Давай, ешь. Пожалуйста.

— Я правда всё съем, но позже, — Хан положил сэндвич на тарелку. — Я сейчас в порядке. Поэтому, пожалуйста, езжайте домой. — Он обвёл их взглядом. — Вы же знаете: если что-то будет не так, я обязательно скажу. Но и вы меня поймите — я хочу сейчас хорошенько поспать, а потом вкусно поесть. — Он усмехнулся. — Так что я думаю, я и без вас справлюсь.

— Хорошо, — Феликс вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. — Если ты так хочешь. Но обещай, что сразу позвонишь, если что-то понадобится.

— Конечно! — Хан кивнул. — Спасибо вам за всё.

— Я всё сказал, — Ян поднял палец. — Ничего не забыл?

— Да, да, всё сначала, — Хан закатил глаза, но в них читалась благодарность. — Поспать. Обязательно очень плотно поесть. При необходимости принять душ. Пересмотреть все дорамы с Ли Чон Соком.

— Подожди! — Феликс, уже стоя в дверях, удивлённо поднял бровь. — А Ли Чон Сок здесь при чём?

— Ну, это же классика! — Хан улыбнулся — в первый раз за день. — Так, теперь точно всё удовлетворительно.

— Спасибо вам, — повторил он уже серьёзно.

Ничего не ответив, Ян и Феликс шагнули к нему и одновременно обняли — крепко, надолго, с такой силой, будто хотели передать ему всю свою любовь и поддержку. Потом отстранились, и Хан закрыл за ними дверь.

---

Он прислонился спиной к холодной двери. Закрыл глаза. Опечаленно вздохнул.

Сейчас, в пустой квартире, он мог дать волю чувствам, которые пожирали его изнутри. Те, которые он так старательно прятал от друзей.

Он сполз по двери на пол, обхватил дрожащие колени руками, положил на них голову — и дал волю своим чувствам. Слёзы хлынули потоком — горькие, бессильные, душащие. Истерика нарастала, он задыхался в собственных эмоциях, не в силах остановиться.

— Почему? — прошептал он в пустоту. — Почему ты так поступил со мной?

Слёзы текли по щекам, капали на футболку, оставляя влажные пятна. Он сидел так около часа — но лёгче не становилось.

Просидев так около часа, он так и не смог прийти в себя. Единственное, что заставило его подняться, — резкий приступ тошноты. Он прикрыл рот рукой и, спотыкаясь, побежал в ванную.

Он опустился на колени перед унитазом, и его вырвало — сильно, мучительно, до сухости в горле. Джинсон был готов поклясться, что такой сильной тошноты и слабости у него не было никогда. Даже в самые тяжёлые дни.

Он просидел так несколько минут, тяжело дыша, потом с трудом поднялся, подошёл к раковине и включил холодную воду. Ополоснул лицо, вытерся полотенцем.

В зеркале на него смотрело бледное, осунувшееся лицо с красными, опухшими глазами. Чужое лицо.

— Кто ты? — прошептал он своему отражению. — Я тебя не узнаю.

Он вышел из ванной. Дрожащими, ватными ногами он направился к шкафу, достал оттуда пиджак Минхо — тот самый, который он вечно забывал дома. Хан прижал его к груди, опустил голову и вдохнул.

Знакомый, до боли родной запах. Горьковатый, терпкий, с нотками карамели. Запах, который преследовал его во сне и наяву. Он разливался по всему дрожащему телу, вызывая мурашки, заставляя сердце биться быстрее, — и одновременно разбивал его на мелкие кусочки.

— Почему ты так поступил, любимый? — прошептал Хан, аккуратно поглаживая пиджак. — Я так сильно люблю и ненавижу тебя одновременно.

Он обессиленно опустился на кровать, всё так же крепко прижимая к себе пиджак. Ему хотелось проснуться. Прямо сейчас. Оказаться в таких сильных, таких родных объятиях любимого. Ни о чём не думать, ничего не бояться.

Но горькая реальность побеждала мечтательные мысли.

Он сам не заметил, как заснул — в обнимку с пиджаком, со слезами на щеках, с именем Минхо на губах.

---

Время было четыре утра.

Джинсон подскочил на кровати, чувствуя, как к горлу снова подкатывает тошнота. Он едва успел добежать до ванной. Уже который раз за ночь — но таблетки не помогали, вода не помогала, ничего не помогало.

Он стоял на коленях, тяжело дыша, и пытался понять, что с ним происходит.

«Это из-за переживаний, — сказал он себе. — Просто из-за переживаний».

Он умылся, переоделся, накинул серую толстовку поверх светлой футболки, надел тонкую шапку и вышел на улицу.

Было темно. Холодно. Фонари тускло освещали пустые улицы, ветер гонял по асфальту сухие листья. Хан шёл, не поднимая головы, не глядя по сторонам — он знал этот район как свои пять пальцев. Куда шёл — не знал. Просто шёл.

Он и сам не заметил, как дошёл до того самого парка. До места, где увидел Хо с тем омегой.

Сердце бешено забилось. В голове снова закрутилась та картина: их поцелуй, его отчаянный крик, падение на холодную землю. Боль, которую он так старался забыть, снова ожила, впилась в грудь острыми когтями.

«Не надо сюда идти, — сказал он себе. — Развернись и уходи».

Но ноги не слушались. Они жили своей жизнью — шли только вперёд.

Он вошёл в парк. Медленно, неуверенно, каждую секунду ожидая, что вот-вот развернётся и побежит обратно. Но не разворачивался.

Он прошёл почти до конца аллеи — и замер.

На скамейке сидела фигура. Больно знакомая фигура. Та, которую он узнал бы из тысячи.

Хан попятился — медленно, стараясь не шуметь. Сделал шаг, другой — и вдруг увидел, как фигура поворачивается к нему.

— Прошу, не уходи, — раздался слабый, почти безжизненный голос. — Щекастое чудо.

Хо сидел на скамейке, бледный, растрёпанный, с красными глазами. Он выглядел так, будто не спал несколько ночей. Будто его переехал поезд.

— Я так ждал тебя, — продолжал он, не отрывая от Хана опечаленного взгляда. — Не уходи, щекастое чудо. Мне очень плохо без тебя. — Голос его дрогнул. — Не уходи, прошу. Помоги мне.

— О чём ты, Минхо? — Голос Хана сорвался. — Ты сам захотел всё так оставить. Ты сделал мне так больно — а теперь просишь помощи? — Он сжал кулаки. — Нет, я не уйду. Это ты уходи. Уходи! Уходи!

Последнее слово вырвалось криком — оглушающим, полным боли, от которого у Хо перехватило дыхание.

— Уходи! — закричал Хан снова. — Убирайся!

Крик зазвенел в ушах, отразился от деревьев, растаял в холодном утреннем воздухе.

Хан резко вскочил.

Всё в поту. Сердце колотится где-то в горле. Дыхание частое, прерывистое.

Сон. Это был сон.

Он огляделся по сторонам — комната, кровать, пиджак, зажатый в руках. Всё на месте. Никакого парка. Никакого Хо. Только тишина и темнота за окном.

— Это был сон, — прошептал он. — Просто сон.

Он прижал пиджак к лицу, зарылся в него носом, вдыхая остатки природного запаха своего альфы. И спустя некоторое время из-под ткани послышались тихие, сдавленные всхлипы.

Он плакал тихо — чтобы никто не слышал. Чтобы никто не знал. Плакал от бессилия, от боли, от любви, которую не мог вырвать из сердца.

Наконец, обессиленный, он снова закрыл глаза и провалился в тяжёлый, беспокойный сон — сжимая пиджак в руках так сильно, будто боялся, что его отнимут. Так же, как отняли его альфу.

Так же, как отняли всё, что у него было.