Глава 32
27 АВГУСТА 2012
Я вылетела на улицу, не помня себя. Конверт прижимала к груди.
Запах мочи и гнили всё ещё стоял в носу. Я чувствовала их пальцы на своём теле — даже на ветру, даже на ходу.
Я выбежала на железнодорожную насыпь. Шпалы, гравий, сорняки. Я бежала вдоль путей, спотыкалась, падала, вставала и снова бежала.
Слёзы текли ручьём. Я вытирала лицо рукавом — они снова текли.
Я думала: зачем я в это влезла? Зачем согласилась? Зачем люблю человека, который жертвует моей жизнью?
Я думала: назад дороги нет. Я уже внутри. Я уже часть этой жизни. Где иглы на полу, синие руки, закатившиеся глаза. Где меня называют шлюхой и лапают грязными руками.
Я хотела уйти. Отчаянно, безнадёжно хотела. Просто сесть в автобус, уехать. Туда, где нет Нейта. Где нет этого запаха, чужого дыхания на лице и грязных чужих рук.
Но я бежала к нему. С конвертом в руках.
Я добежала до участка, и внутри меня не осталось ничего.
Пустота.
Не боль. Не злость. Не страх. Просто — пустота. Как будто меня выключили.
Слёзы высохли давно. Наверное, ещё там, на железнодорожных путях, когда я споткнулась в третий раз, упала на колени, встала и снова побежала. Они кончились. Всё кончилось.
Я шла машинально. Ноги сами несли меня вперёд. Глаза смотрели в одну точку — куда-то вперёд, сквозь всё, что было вокруг.
Под глазами — чёрная, застывшая тушь. Размазанная слезами, которая успела высохнуть и стала липкой, тяжёлой. Я чувствовала, как она стягивает кожу, как веки тяжелеют.
Полицейский участок пах дешёвым кофе, бумагой, старой мебелью. Где-то стучала клавиатура.
Дежурный в окошке — мужчина с усами, уставшими глазами — поднял голову. Посмотрел на меня. На лицо с размазанной тушью, на пустой взгляд, на конверт, который я всё ещё прижимала к груди.
— Мисс, вам чем-то помочь? — спросил он.
Я не ответила. Даже не посмотрела в его сторону.
Я повернула голову.
Нейт сидел на пластиковом стуле у стены. Осунувшийся, с синяками под глазами, в той же футболке, что и пять дней назад.
Он увидел меня — и вскочил.
Подбежал. Остановился в шаге.
— Мол-Мол, — прошептал он.
Взял моё лицо в руки. Большими, тёплыми ладонями. Я чувствовала его пальцы на своих щеках — грубые, в мозолях.
Он посмотрел на меня. Заглянул в глаза.
— Что случилось? — спросил он тихо. — Что они сделали?
Я подняла на него глаза.
Но внутри была только пустота.
Я смотрела на него — и не видела. Не чувствовала. Ни злости, ни облегчения. Ничего.
Будто я оставила себя там. На грязном полу. В руках этих людей.
— Молли, — его голос дрогнул. — Пожалуйста. Скажи что-нибудь.
Я молчала.
Он провёл большими пальцами по моим скулам — смахнул размазанную тушь. Но я даже не моргнула.
— Молли? — прошептал он. — Не молчи. Пожалуйста.
Я смотрела на него. И не могла выдавить ни слова.
Где-то глубоко внутри, в этой пустоте, что-то билось — маленькое, слабое. Может, боль. Может, любовь. Может, обещание самой себе, что я больше никогда сюда не вернусь. Не для него. Не для кого.
Я разжала пальцы. Конверт упал на пол. Шмякнулся глухо, поднял пыль.
— Возьми, — сказала я. Голос сухой, чужой, будто не мой. — Я сделала, что ты просил.
Полицейский за окошком поднял голову. Посмотрел на меня. Потом на конверт. Потом снова на меня.
— Это залог, — сказала я.
Он вышел из-за окошка. Не торопясь. В форме, которая сидела на нём мешком. Ключи звенели на поясе.
Наклонился. Поднял конверт. Раскрыл, пересчитал деньги — не глядя, на ощупь.
— Всё верно, — сказал он. — Пятьсот евро.
Записал что-то в журнал. Поставил печать. Поднял глаза на Нейта.
— Вы свободны, Келлер. Но не уезжайте из города. У вас подписка о невыезде.
Нейт не смотрел на него. Только на меня.
Я отвернулась. Пошла к выходу.
На улице воздух ударил в лицо — тёплый, августовский. Но мне было холодно.
Нейт догнал меня, схватил за руку. Потянул к машине. Я не сопротивлялась. У меня не осталось сил сопротивляться.
Он посадил меня на пассажирское сиденье. Пристегнул ремень. Я смотрела прямо перед собой.
Он сел за руль. Завёл мотор.
— Домой, — сказал он и нажал на газ.
Мы ехали молча. Я смотрела в окно, считала фонарные столбы, деревья, дома. В горле стоял ком — твёрдый, горячий. Я сглатывала, но он не проходил.
На полпути он вдруг сбросил скорость.
Я не поняла сразу. Подумала, может, светофор.
Но нет.
Он резко вывернул руль. Шины взвизгнули — пронзительно, на грани. Машину развернуло, меня бросило в сторону, плечо ударилось о дверь. Асфальт под колёсами завыл, запахло горелой резиной.
— Сука! — закричал он. Ударил по рулю — раз, другой. — Что эти ублюдки натворили?
Я вздрогнула. Вжалась в сиденье.
Мы поехали обратно в старый город.
Я поняла это, когда деревья кончились, когда начались пустыри, когда запах гари и гнили потянул в открытое окно.
Я не сказала ни слова. Не спросила «зачем». Не попросила «останови».
Он ударил по рулю снова — так, что руль дёрнулся.
— Молли! — крикнул он. — Скажи мне! Что они тебе сделали? Что они с тобой сделали?
Я смотрела на его руки — пальцы побелели, вены вздулись. На его профиль — скулы острые, кожу натянута, глаза бешеные.
— Ты хоть слово можешь сказать? — заорал он.
Я молчала.
Мы подъехали к заброшке.
Той самой. Где бетонные стены, чёрные окна, запах мочи и гнили. Где они сидели. Где я сломалась.
Нейт заглушил мотор.
— Я убью их, — сказал он тихо. — Я клянусь, Молли. Я убью их всех.
Я открыла дверь. Вышла.
Сделала два шага.
И меня вырвало.
Рвоты было много. Она лилась на землю, на гравий, на мои кеды. Я сгибалась, хваталась за колени, дышала ртом. Кислый вкус заполнил рот, обжёг горло.
Я стояла, согнувшись, и меня трясло. Всё тело тряслось — руки, ноги, губы. Слёз больше не было. Только сухие спазмы, только горечь во рту, только запах рвоты, смешанный с запахом этого места.
Я выпрямилась. Вытерла рот тыльной стороной ладони.
И тогда я увидела, как Нейт заходит внутрь здания.
Не побежал. Не крикнул. Просто пошёл — быстрым, тяжёлым шагом, как зверь, который взял след. Я смотрела на его спину — широкую, напряжённую, на руки, сжатые в кулаки. Он не обернулся.
Дверь скрипнула, и он исчез в темноте.
Я не пошла за ним. Не могла.
Ноги не слушались. Колени подкашивались. Я опустилась на землю — прямо там, где стояла.
Упала на колени. Рядом с лужей, которую оставила после себя.
Гравий впился в кожу через джинсы. Острые камни, холодные и грязные. Я смотрела на них — на серые мелкие камешки, на пыль, на рвоту, которая уже впитывалась в землю.
И ничего не чувствовала.
Ни боли. Ни страха. Ни злости. Ни облегчения.
Только пустоту. Гулкую, тяжёлую, как колокол.
Я сидела на коленях, смотрела в одну точку и ждала.
Не знала — чего. Может, конца. Может, взрыва. Может, того, что земля разверзнётся и проглотит меня.
Потому что меня больше не было.
Я осталась там, внутри. На грязном полу, где меня не положили, но могли. В руках, которые меня трогали. В словах, которыми меня называли.
Я вышла оттуда, но вышла не я. Только тело. Только ноги, которые принесли меня сюда.
А внутри — пусто.
А потом я услышала шаги.
Тяжёлые, резкие. Нейт. Я узнала его походку — быструю, злую. Бетонный пол гудел под подошвами.
— Дружище, ты чего? — голос одного из них. Пьяный, испуганный, срывающийся на хрип.
Нейт не ответил.
Тишина. Одна секунда. Две.
А потом звук.
Глухой, мокрый удар — как будто кусок мяса бросили об стену.
Я вздрогнула всем телом. Но не подняла головы.
— Нейт! — другой голос. — Нейт, твою мать, за что?
Ещё удар. Тяжелее. Глубже.
Хруст. Я не знала, что хрустит — кости, зубы, дерево. Всё смешалось. Всё слилось в один звук.
— Ты больной! — заорал кто-то. — Нейт, ты больной!
Звук падения. Кто-то упал — тяжело, с глухим стуком. Посыпались камни, забренчало стекло.
— Что вы наделали? — закричал Нейт.
Я слышала его голос сквозь стены — срывающийся, дикий, чужой. Такой голос я слышала впервые.
— Что вы, суки, с ней сделали?
Удар. Ещё. Ещё.
— Тебе приятно? — кричал он. — Тебе приятно, ублюдок?
Удар. Третий. Четвёртый. Я слышала, как кулаки входят в лицо, в рёбра, в живот. Влажно, чавкающе. Как кто-то хрипит, кашляет, пытается дышать.
— Она же девчонка! — орал Нейт. — Она просто девчонка!
Кто-то закричал — тонко, как животное, у которого перебили хребет. Крик оборвался на полуслове.
Хруст. Снова.
Я закрыла глаза.
Я сидела на коленях. Смотрела на землю. На гравий, на свои разбитые колени — джинсы порвались, кожа саднила. На руки, которые дрожали.
Он бил их там, внутри. Ломал им кости. Крушил лица.
А я сидела снаружи и не могла выдавить из себя ни слезинки. Ни слова. Ни мысли.
Я думала: почему я ничего не чувствую?
Но ответа не было.
Может, потому что нечего было чувствовать. Может, потому что меня уже сломали раньше. Не они. А он. Его любовь. Моя любовь.
Я слышала, как они затихают — стон становится тише, потом исчезает совсем. Только его голос.
— Тронешь её — убью. Запомните это. Убью к чёртовой матери. И не похороню.
Крик. Снова хруст.
И потом — тишина.
Тяжёлая, липкая. И моё дыхание — поверхностное, быстрое, как у загнанного зверька.
Спустя время — я не знаю, сколько прошло. Минуты. Час. Целая вечность — он вышел.
Я подняла голову.
Сначала я увидела его ноги — ботинки в пыли, в грязи. Потом подняла взгляд выше. Джинсы — в пятнах. Футболка — в крови. Тёмные пятна на груди, на рукавах, на животе.
Руки — в крови, по локоть. Пальцы сжаты. На костяшках — содранная кожа, мясо, алая свежая кровь, смешанная с чужой.
На лице — тоже кровь. Чужая. Полосой через щёку, на подбородке, на шее.
Он подошёл ко мне. Упал на колени рядом — прямо в мою рвоту, прямо в эту жижу, не глядя.
Гравий хрустнул под его весом.
Он взял моё лицо в руки. Нежно. Осторожно. Как будто я была из стекла, которое может разбиться от одного дыхания.
— Мол-Мол, — прошептал он.
Я смотрела на него. На его глаза — красные, влажные, безумные. На зрачки — расширенные, дикие.
— Я никого не убил, — сказал он. — Но хотел. Хотел убить каждого.
Он обнял меня. Прижал к себе крепко, почти до боли.
Я чувствовала его запах. Кровь, пот, дым — его обычный запах, смешанный с чем-то новым, страшным.
Он гладил меня по голове, по волосам, что-то шептал — я не разбирала слов. Только чувствовала вибрацию его голоса в груди.
— Я вывезу тебя отсюда, — сказал он. — Клянусь. Мы уедем. Забудем. Начнём сначала.
Я ничего не сказала. Не кивнула. Не заплакала.
Просто сидела на коленях в грязи, в чужой крови, в своей рвоте.
И ждала, когда это всё кончится.