Глава 14

11 МАЯ 2012

Утром перед школой я как обычно собирала обед — себе и Лане.

Доставала контейнеры, нарезала бутерброды, кинула пару яблок в пакет. Напевала под нос песню — ту самую, что вчера слушала у Нейта в машине. Двигала в такт бёдрами, сама не замечая. Я была почти счастлива. Почти.

Солнце уже пробивалось в дом. Оно заглядывало в самые тёмные углы — под шкаф, за шторы, в щели между половицами — и делало их светлыми, почти уютными. Весна. Пятница. Хороший день.

Я уже собиралась идти будить Лану. Повернулась — и вздрогнула.

Мама сидела за столом.

В своих спортивных, домашних потёртых штанах — тех, что она носила уже лет пять. В старой футболке, вытянутой на вороте. Волосы спутанные, кое-как собраны заколкой на затылке, несколько прядей выбились и падали на лицо. Она выглядела так, будто не спала всю ночь. Или спала, но в одежде.

Она сидела и курила.

Дым тянулся к потолку — сизый, горький, медленный. Растворялся в утреннем свете, но запах уже въелся в кухню. Смешивался с ароматом кофе и хлеба — и портил всё.

Я не слышала, как она зашла. Не слышала шагов. Ничего. Просто повернулась — и она была здесь, как призрак.

— Я не услышала, как ты вошла, — прошептала я.

Голос получился тихим. Слишком тихим.

Мама стряхнула пепел в пепельницу. Аккуратно, как будто это был самый обычный день, самый обычный разговор. Пепел упал серым облачком, осел на стеклянное дно.

— Нужно поговорить, — сказала она.

Даже не посмотрела на меня.

У меня внутри всё сжалось. Я знала этот тон. Тихий, ровный, почти спокойный — перед бурей. Она всегда так начинала. Сначала тишина, потом вопрос, потом крик. Потом слёзы. Потом снова тишина.

— О чём? — спросила я, хотя уже знала. Чувствовала. Нутром.

— Как давно вы знакомы? — спросила она.

Стряхнула ещё пепла. Я смотрела на её пальцы — жёлтые от никотина, с обкусанными ногтями. На сигарету, которая дрожала. Она нервничала. Редко. Когда нервничала — всегда случалось что-то плохое.

— С кем? — спросила я.

Сделала вид, что не понимаю. Дурацкая игра. Мы обе знали.

— Ты знаешь, о ком я, — сказала она.

Я поняла сразу. Про Нейта.

Вчера я видела её в окне, когда поднималась домой. Я выходила из его машины. Мы поцеловались на прощание. Я засмеялась. Подняла голову — и увидела её силуэт в окне второго этажа. Она стояла, смотрела. Я сделала вид, что не заметила.

Вот оно.

— Мне не очень хочется с тобой это обсуждать, — отрезала я.

Голос жёстче, чем я хотела. Но я не могла иначе. Не сейчас. Не утром. Не перед школой.

— Молли, — она подняла глаза, и я увидела — они уже покраснели. Или с вечера. Или она плакала ночью. — Он тебе не пара.

Я усмехнулась. Фыркнула, как делала всегда, когда хотела спрятать боль за злостью.

— Не тебе решать, пара он мне или нет.

Мама стряхнула пепел. Сигарета догорала, огонёк подбирался к фильтру. Она не затягивалась больше. Просто держала. Как будто это было единственное, что её удерживало.

— Мне как раз, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я твоя мать.

— Ты давно ею не являешься, — отчеканила я.

Слова вылетели раньше, чем я успела их остановить. Горячие, жестокие. Я хотела их забрать обратно, но рот будто заклинило.

В сердце защемило. Заныло — как старая рана, которую я притворялась, что зажила. Но она не зажила. Она просто притихла. А теперь снова болела.

Тишина повисла над кухней. Тяжёлая, липкая. Я слышала своё дыхание. Слышала, как в комнате возится Лана — ещё не проснулась, ворочается, сопит. Слышала, как тикают часы на стене. Громко. Слишком громко.

— Почему ты так? — спросила мама.

Голос дрогнул. Глаза намокли — она не отводила взгляд, и я видела, как слёзы собираются на нижних веках, как дрожат ресницы. Она пыталась не плакать. Но не получалось.

— Я желаю тебе только счастья, Молли.

— Тогда прекрати пить, — сказала я.

Слова резали. Я знала. Но не могла остановиться.

— Если бы ты желала мне счастья, ты бы так себя не вела. Ты бы не... — я замолчала. Сглотнула. Горло саднило. — Не делала бы вид, что тебя нет.

Она сжала губы. Положила сигарету в пепельницу — она догорала сама, скручиваясь в маленькую серую колонну пепла. Дымок поднимался вверх, таял.

— Я стараюсь, — сказала она тихо. — Я пытаюсь, Молли. Каждый день.

Я хотела сказать «недостаточно». Но не смогла. Горло сдавило. Слова застряли где-то между «прости» и «ненавижу».

— Я хочу тебя уберечь от неприятностей, — продолжала она. — Он слишком... он слишком взрослый для тебя.

— Он на два года всего меня старше, — усмехнулась я. — Два года, мама. Это не пять, не десять.

— Не в цифрах дело, — сказала она.

Я скрестила руки на груди. Отвернулась к окну. На улице сосед выгуливал собаку — маленького корги. Птицы щебетали на деревьях.

— Я не хочу, чтобы ты повторила нашу судьбу с отцом, — сказала она.

Я резко повернулась.

— Боже, такого никогда не будет, — вырвалось у меня. — Я не ты, мама. Нейт точно не отец. Он не такой. Он никогда не... — я запнулась. — Он не уйдёт.

— Он разобьёт тебе сердце, Молли, — она почти выкрикивала сейчас. Голос срывался, становился высоким, как у ребёнка. — Запомни мои слова. Я вижу таких. Я знаю.

— Ничего ты не знаешь! — крикнула я. — Нейт мне никогда не изменит!

Слёзы полились из глаз. Горячие, злые, беспомощные. Я не вытирала их — пусть текут. Пусть видит. Пусть знает.

Сердце было разбито уже сейчас. Не Нейтом. Её словами. Тем, что она вообще посмела прийти с этим утром, в пятницу, когда солнце светило так наивно и радостно, когда я была почти счастлива.

А потом она спросила:

— Ты его любишь?

Я не ответила.

Смотрела на неё — на её мокрое лицо, на её дрожащие губы, на тёмные круги под глазами. Она выглядела старой. Такой я не видела её никогда. Сломленной. Пустой.

— Молли, — прошептала она. — Ответь.

— Не твоё дело, — сказала я.

На пороге появилась Лана.

— Молли, что случилось?

Она стояла растрёпанная, в пижаме с единорогами. Тёрла глаза кулачками — маленькими, пухлыми. Волосы торчали во все стороны. Сонная, испуганная, такая маленькая.

— Мамочка, почему ты плачешь? — спросила она. Переводила взгляд с меня на маму, с мамы на меня.

Я вытерла лицо руками. Вдохнула глубоко. Заставила себя улыбнуться.

— Всё хорошо, — сказала я как можно мягче. Подошла к ней, присела на корточки. — Иди почисти зубки, маленькая. Я приготовлю тебе одежду.

— А ты? — спросила она. — Почему ты плачешь?

— У меня просто глаза слезятся от солнца, — сказала я. — Весна.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Я сегодня хочу розовую футболку.

— Будет тебе розовая футболка.

Лана подбрела к ванной — шаркая тапочками, натягивая сползающие штаны. Обернулась в дверях:

— Молли?

— Да?

— Я тебя люблю.

— Я тебя тоже, малышка.

Она ушла.

Я выпрямилась. Вытерла лицо ещё раз.

Мама всё сидела за столом. Смотрела в стену. Я взяла пепельницу — три окурка, все затушены неровно, с длинными концами — и выбросила в мусорное ведро. Вытерла крошки.

Потом я взглянула на неё.

Она медленно встала. Пошла к дивану. Села в угол, поджала ноги, обхватила колени руками. И зарыдала.

Тихо. Без звука. Только плечи ходили ходуном.

Я стояла на кухне. Смотрела на неё — скомканную, беззащитную, чужую.

И ничего не чувствовала.

Только пустоту.

Нет. Не пустоту. Злость. И боль. И ещё что-то, что я не могла назвать. Тоску по маме, которой у меня никогда не было. Или по той версии неё, которая ещё могла бы появиться — но уже не появится.