Глава 2

1 ЯНВАРЯ 2010 год

Я приехала домой рано утром, когда город ещё спал.

Снег скрипел под кедами, дыхание вырывалось облачками пара и тут же таяло в воздухе. Фонари горели тускло, жёлтым, уставшим светом. Ни одной машины. Ни одного человека. Только я, снег и тишина.

Я тихонько открыла дверь, разулась, стараясь не шуметь. Кеды поставила у порога — мокрые, в пятнах соли, один на боку. В прихожей пахло холодом и мамиными сигаретами.

В гостиной всё было так же, как и вчера.

Мама спала на диване, свернувшись калачиком под старым пледом. Она выглядела маленькой, как ребёнок. Волосы разметались по подушке, одна рука свесилась вниз, касаясь пола. Телевизор был выключен.

На журнальном столике — пустой стакан и бутылка. Наполовину полная.

Я подошла к ней, поправила плед — хотя она и так была укрыта. Убрала волосы с лица.

— С Новым годом, — прошептала я.

Не знаю, услышала ли она. Она не шевельнулась.

Я смотрела на неё и чувствовала пустоту. Не злость. Не обиду. Просто пустоту. Как будто между нами была невидимая стена, которую я не могла разрушить, а она — не хотела.

В коридоре меня встретила Лана.

Сонная, в пижаме с единорогами, с растрёпанными косичками. Она тёрла глаза кулачками и улыбалась — той улыбкой, от которой у меня всегда теплело внутри.

— Ты пришла! — она повисла у меня на шее, обхватила ногами за талию, как маленькая обезьянка. — А где подарки? Дед Мороз принёс?

Я невольно улыбнулась.

— Принёс, конечно. Но сначала мы позавтракаем.

— А что?

— А что хочешь?

— Пиццу!

— С утра пиццу?

— Ну пожалуйста!

Я вздохнула. Улыбнулась.

— Ладно. Пиццу, так пиццу.

Лана запрыгала на месте, захлопала в ладоши. Я достала из рюкзака маленькую коробочку, перевязанную голубой лентой. Кулон в форме солнца из серебра. Не дорогой — позолота уже начала стираться. Но красивый. Я копила на него несколько месяцев. С пособий и тех редких денег, которые иногда присылал отец.

— Спасибо! — Лана прижала коробочку к груди. — Ты самая лучшая!

Она чмокнула меня в щёку и убежала в комнату — показывать подарок плюшевому зайцу.

Я разогрела пиццу. Ту, что осталась ещё с прошлой недели, замороженную, с тонкой корочкой и жидким сыром. Лана ела, болтала ногами и рассказывала, как вчера она проснулась и смотрела по телевизору салют. Как она считала удары часов. Как загадала желание, чтобы я поскорее вернулась.

— Я знала, что ты придёшь, — сказала она с набитым ртом. — Я же загадала.

— Сильно загадала?

— Очень сильно. Закрыла глаза и даже дышать перестала, пока не загадала.

Я погладила её по голове.

— Молодец, малышка.

Я улыбалась. Кивала. Но мысли были где-то далеко. Там, где снег, фонари и его улыбка.

Потом я включила ей мультики. Старые, про приключения, которые мы смотрели сто раз. Лана устроилась на диване рядом со спящей мамой, укрылась пледом, и через пять минут уже не отрывала глаз от экрана.

Я упала на кровать.

Спать. Просто спать.

Я провалилась в темноту почти мгновенно.

Сквозь сон я услышала шаги. Кто-то ходил по коридору. Тяжёлые, неспешные. Мама.

Я открыла глаза.

Было уже поздно — часа три-четыре дня. Солнце клонилось к закату, за окном всё было белым, розовым, чуть фиолетовым. Я встала, пошла в ванную.

Вода была горячей, почти обжигающей.

Я стояла под душем долго. Намыливала волосы, смотрела, как стекает вода, как пар поднимается к потолку, как капли собираются на кафеле и падают вниз.

Он. Я думала о нём.

О том, как он улыбался. Той хищной опасной улыбкой под фонарём. О том, как сказал: «Обещаю». И о том, что он оказался тем самым мальчиком с озера.

Я не знала, верить ли в такие совпадения. Слишком красиво. Слишком не по-настоящему. Слишком похоже на начало какого-то фильма.

Но внутри что-то щёлкало. Как будто вселенная наконец-то решила дать мне что-то. Что-то, что я не просила, но так хотела.

Я закрыла глаза. Представила его лицо. Чёрные волосы, чёрные глаза, тень от капюшона.

«Ещё увидимся».

Врёшь.

«Обещаю».

Когда я вышла, мама сидела на кухне.

Чайник уже вскипел, она держала кружку обеими руками — глиняную, с трещиной на ручке. На столе — пепельница с окурками. Три штуки. Может, больше — я не считала.

— Привет, — сказала я.

Она подняла на меня глаза. Красные, с припухшими веками. Она не выспалась. Или опять выпила. Может, и то, и другое.

Она ничего не ответила.

Я смотрела на неё. На её бледное лицо, на сломанные ногти, на то, как она сжимает кружку дрожащими пальцами.

Она не была злой. Она никогда нас не била. Она даже ругается редко. Но её нет. Её здесь нет.

Она как будто живёт в своём мире — в мире, где алкоголь согревает, а дочери сами справляются. В мире, где можно проснуться первого января, сесть на кухне и не спросить у дочери, где она была. Как дела. Жива ли вообще.

— Ты ела? — спросила я.

— Не хочется.

— Лана голодная. Ей нужна нормальная еда, а не то, что я разогреваю.

Мать поджала губы. Поставила кружку на стол.

— Ты права. Я схожу в магазин завтра.

— Завтра выходной. Всё закрыто.

— Тогда в понедельник.

— Мама.

— Что?

Я хотела сказать: «Ты когда-нибудь возьмёшь на себя ответственность?» Или: «Ты хоть понимаешь, что мы не должны тебя кормить?» Или: «Я устала. Я устала быть взрослой, когда ты сидишь и смотришь в стену».

Я ничего не сказала.

Она вздохнула. Встала, налила себе чаю — заварку сделала жидкую, почти прозрачную. Я заглянула в холодильник, там было почти пусто. Хлеб, масло, яйца — последние. Надо было закупиться до праздников, но она, конечно, забыла.

— Может, ты могла бы сейчас? — спросила я.

— Я устала, Молли. Дай мне отдохнуть.

Она взяла сигарету. Закурила. Отвернулась к окну.

Я смотрела на её профиль. На её плечи — опущенные, сломленные. На седые волосы, которые появились раньше времени.

Я хотела обнять её. Потому что она мне мама. Потому что я помню, какой она была когда-то — весёлой, смешливой, как она пекла блины по воскресеньям и смеялась с мной.

Я помню. Но та женщина исчезла.

Осталась эта — уставшая, пустая.

Я ничего не сказала. Просто вышла.

На кухне остался горьковатый запах дыма, недопитый чай и тишина. Тишина, которая была громче любых слов.