Глава 49 Сжимая в ладонях окровавленное сердце (Предупреждение)

Дорогие читатели, если сцены насилия или жестокости вам не по душе, лучше пропустить эту главу. Мы заботимся о вашем комфорте и заранее вас предупреждаем!

***

Гу Юань обосновался в просторном особняке семьи Гу.

Никто не осмеливался открыто требовать его ухода. Смерть Гу Минцзуна была ещё свежа, завещание не оглашено, а в корпоративных верхах, под покровом внешнего спокойствия, бурлили опасные течения. Все, от акционеров до светских сплетников, затаив дыхание, следили за исходом борьбы за власть.

Главная причина молчаливого принятия его присутствия заключалась в том, что Фан Цзинь, похоже, вовсе не собирался его изгонять.

Юноша был погружён в скорбь. Он часто сидел в молчании, словно изваяние, исполненное тихой, призрачной красоты. Но Гу Юань, внимательно наблюдая за ним, замечал едва уловимые перемены: бледность его лица смягчилась, а измождённость, вызванная безудержным горем, постепенно отступала. Возможно, дело было в том, что в последние дни он заставлял его есть и пить, заботясь о нём.

Чрезмерное горе.

Эта мысль, всплывшая в сознании Гу Юаня, пронзила его сердце острой, физической болью, будто ядовитая змея, обвившая грудь, сжала её ледяными кольцами.

Он полагал, что сможет смотреть на происходящее с холодным презрением, возвышаясь над чувствами. Но в глубине души его терзала смесь унижения и жгучей ревности.

После скандала, устроенного старшим сыном семьи Гу, который ворвался в траурный зал с толпой сторонников, поток посетителей, приходивших выразить соболезнования, иссяк. Фан Цзинь уволил большую часть прислуги и охраны, и особняк погрузился в непривычную тишину. В его садах, некогда оживлённых, теперь редко можно было встретить живую душу.

В один из ясных полудней, когда солнце ласково согревало землю, а лёгкий ветерок колыхал листву, Гу Юань укутал Фан Цзиня в мягкое белоснежное одеяло и вынес в сад, чтобы тот мог насладиться теплом. В его объятиях юноша быстро засыпал, беззащитно смыкая веки, с чуть приоткрытым ртом. Его лицо во сне дышало покоем, казалось, ночные кошмары, полные жестокости и боли, никогда не терзали его. Стоило мужчине дать волю гневу, как Фан Цзинь, чья душа была покрыта невидимыми шрамами, вновь покорно прижимался к нему.

Он был подобен зверьку, которого бьют в гневе: тот, дрожа от страха, скулит и убегает, но, едва хозяин остынет, доверчиво возвращается, чтобы ткнуться мордочкой в его ладонь.

Из-за чувств? Или потому, что после смерти Гу Минцзуна Фан Цзиню больше не на кого опереться, и он просто смирился с неизбежным?

В тот день Гу Юань уехал по делам и не обедал дома. Вернувшись после полудня, он сразу отправился на поиски Фан Цзиня. К своему удивлению, нашёл его спящим на привычном шезлонге, укутанным в то самое одеяло из овечьей шерсти. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, пятнами ложились на его лицо, а длинные ресницы мерцали золотыми искрами.

Он остолбенел, поражённый.

Не ожидал, что Фан Цзинь, оставшись один, будет следовать их молчаливому ритуалу.

Присев на корточки, мужчина внимательно разглядывал его. Дыхание юноши было ровным, брови расслаблены, он утопал в сладком, безмятежном сне, лишённом тревог. Его волосы, немного отросшие, мягкими прядями касались белоснежных ушей, колыхаясь в такт дыханию, как чёрный шёлк.

Гу Юань смотрел, не отрываясь, и, поддавшись порыву, наклонился, осторожно коснувшись губами уголка его рта. Невесомое прикосновение, полное робкой нежности, напоминало трепетное биение сердца.

Но в тот же миг Фан Цзинь проснулся.

Он сладко потянулся, медленно открыл глаза, и его взгляд, ещё затуманенный сном, постепенно обрёл ясность. С тревогой он посмотрел на Гу Юаня.

Молчание повисло между ними. Лицо мужчины, скрытое тенью, оставалось непроницаемым, тогда как в глазах юноши дрожали растерянность и невинность.

Гу Юань резко отступил, развернулся и стремительно ушёл. Его шаги гулко хрустели по траве, полы пиджака развевались на ветру. Лицо его было холодным, а аура ледяной, так что случайный слуга, заметив его, в страхе отшатнулся.

Ворвавшись в холл, он с грохотом захлопнул дверь.

Особняк опустел, и слухи о его гневе к вечеру разнеслись бы среди оставшихся слуг. Все решили бы, что между ними вспыхнула ссора, что в саду произошёл конфликт, и мужчина в ярости покинул юношу.

Но только он знал правду. Это был не гнев, а постыдное бегство.

И если в нём тлела злость, то она была направлена только на него самого.

Поднимаясь по лестнице, он мельком поймал своё отражение в большом зеркале. Жалкое, растерянное лицо смотрело на него.

Он думал, что после всего сможет видеть в Фан Цзине лишь трофей, красивую, хрупкую игрушку, которой можно обладать безраздельно, упиваясь триумфом победителя. Но, глядя на спящего его, он вдруг почувствовал себя юнцом, впервые охваченным любовью: сердце билось в груди, как пойманная птица, а язык онемел, не в силах вымолвить ни слова.

Этот человек столько раз заставлял его сердце то взмывать в восторге, то падать в пропасть унижения. Этот человек попирал его душу, брошенную к его ногам, и уходил, не оглядываясь.

Когда Гу Юань, весь в крови, добрался до Гонконга с моря и очнулся в реанимации, одинокий, в холодной больничной палате, пробуждаясь по ночам от безмолвного ужаса; когда он скитался по странам Юго-Восточной Азии, пробираясь сквозь шквалы пуль и лезвия ножей, просыпаясь среди ночи от кошмаров под холодным светом серпа луны, он жаждал отомстить. Хотел выплеснуть накопившуюся ненависть в насилии и унижении, увидеть его раскаяние, мольбы, слёзы. Хотел, чтобы Фан Цзинь, стоя на коленях в грязи, протягивал к нему дрожащие руки, терзаемый болью и отчаянием, в сотни раз превосходящими его собственные.

Но Фан Цзинь ничего не делал.

Он просто спал, невинно и безмятежно, под тёплыми лучами солнца, окружённый мягким сиянием. Все прекрасные слова мира могли бы описать это мгновение: тихая лужайка, ласковый ветер, спящий под сенью деревьев силуэт.

Гу Юань знал, что в этой игре он держит верх. Одно движение, и он мог бы с лёгкостью сломать эту хрупкую, белоснежную шею.

Но в тот момент он понял, что ничего не изменилось.

С того самого дня, когда он достал тёмно-синюю бархатную коробочку с кольцом, когда, задыхаясь от надежды, сказал: «Прошу, стань моим спутником на всю жизнь», их положение друг относительно друга осталось неизменным.

Юноша всегда восседал на троне, а он, Гу Юань, вечно стоял на коленях, сжимая в ладонях окровавленное сердце, что раз за разом поднимал из грязи.

В ту ночь мужчина был особенно беспощаден. Он перевернул Фан Цзиня, прижав его к смятым простыням, и вошёл с такой силой, что на талии остались багровые отпечатки его пальцев. Юноша, задыхаясь в прерывистых стонах, отчаянно пытался оглянуться, ища его взгляд. В его глазах, готовых вот-вот разбиться на осколки, дрожали слёзы.

Эти слёзы вызвали в Гу Юане смятение. Тело пылало наслаждением, но в груди нарастала удушающая боль, и сердце стягивала невидимая петля.

Он резко поднялся, рывком выдвинул ящик шкафа и вытащил чёрный галстук. Но в тот миг, когда дверца хлопнула, его взгляд зацепился за что-то. Среди аккуратно сложенных коробок с галстуками лежала одна, обитая тёмно-синим бархатом. На ней, на тонкой серебряной цепочке, покоилось кольцо.

То самое обручальное кольцо, которое он когда-то предлагал.

Гу Юань остолбенел. В голове эхом отозвалась мысль: Так вот где ты его хранил. Горькая, едкая кислота поднялась из глубины груди, растеклась по венам, отравляя всё его существо.

Он схватил кольцо и вернулся к кровати. Не говоря ни слова, невзирая на слабое сопротивление юноши, надавил на него всем весом и завязал ему глаза галстуком, не слишком туго, чтобы не причинить вреда, но достаточно плотно, чтобы свет не проник сквозь ткань. Затем он с силой раздвинул его бёдра, покрытые синяками, и вошёл вновь, утоляя жгучую потребность и выдыхая с облегчением.

Но в тот же миг Фан Цзинь обезумел. Он отчаянно попытался сорвать галстук, выкрикивая:

— Гу Юань! Гу Юань, не надо! — Его пальцы цеплялись за ткань, а голос дрожал от паники.

Его тело напряглось, сжимаясь так сильно, что мужчина, охваченный жаром, перехватил его руки и прижал их к кровати. Но Фан Цзинь, неизвестно откуда взявший силы, вырвался и снова потянулся к повязке.

В суматохе Гу Юань пытался удержать его, но гнев вспыхнул в его груди. Он схватил тонкие запястья, подтянул свой, лежащий возле, ремень и в два счёта привязал руки юноши к спинке кровати, рявкнув:

— Веди себя смирно!

Этот окрик заставил Фан Цзиня застыть. Но едва мужчина вновь прижал его к простыням и вошёл, тот издал душераздирающий крик:

— Нет! Гу Юань, умоляю! Дай мне увидеть тебя!

Его сопротивление было трагичным. Колени тёрлись о простыни, запястья извивались, и ремень впился в кожу, оставляя алые следы. Гу Юань заметил, как на месте трения проступила кровь. Он тут же схватил его, развязал ремень и, не сдержав порыва, ударил по руке:

— Что ты, чёрт возьми, творишь?!

Лёгкий шлепок разнёсся в тишине. Фан Цзинь боялся пошевелиться, но его тело продолжало дрожать, зубы стучали, выдавая неконтролируемую дрожь. Гу Юань осмотрел его запястья: кожа была тонкой, ссадины кровоточили, но крови было немного, её удалось быстро вытереть.

И всё же гнев вскипал в нём с новой силой. Он не понимал, откуда взялась эта неистовая злоба. Всё его существо горело, нервы натянулись до предела, а в венах бушевал раскалённый вихрь.

Не говоря ни слова, он подхватил юношу, заставил его встать на колени на смятой кровати и прижал его лицо к своему напряжённому желанию. Чтобы не травмировать запястья ещё сильнее, он крепко держал его руки, вынуждая Фан Цзиня опираться локтями на его бёдра.

Но тот продолжал сопротивляться, пытаясь сорвать галстук и отворачиваясь от пахнущего мускусом органа. Его губы были плотно сжаты, тело сотрясалось от сдерживаемых рыданий.

— Возьми его! — прорычал Гу Юань, сжимая его подбородок, чтобы тот не двигался. — Или я буду мучить тебя до утра, веришь?

Фан Цзинь стиснул зубы, его лицо исказилось от боли. И в этот момент мужчина почувствовал неладное: кожа под его пальцами стала холодной и влажной.

Он щёлкнул выключателем, и комнату залил резкий свет. Галстук на лице Фан Цзиня пропитался слезами, став почти чёрным. Слёзы текли неудержимым потоком, стекая по подбородку и падая на простыни.

Такого не должно было быть. Слёзы лились слишком обильно, угрожая повредить глаза. Сердце Гу Юаня сжалось от внезапной паники. Он сорвал галстук и отбросил его в сторону. Фан Цзинь не мог открыть глаза, ресницы слиплись от влаги, веки покраснели, а горло содрогалось от беззвучных спазмов. Его грудь судорожно вздымалась, он задыхался.

Мужчину охватил леденящий страх.

Гу Юань видел кровь и смерть, видел, как люди угасали прямо перед ним, но никогда ещё не испытывал такого всепоглощающего ужаса, пробирающего до костей.

К счастью, он знал, что делать. Быстро уложив Фан Цзиня на кровать, он начал растирать точки у глаз и крыльев носа, успокаивая его дыхание. Спустя несколько мучительных минут юноша издал дрожащий, хриплый всхлип, и застрявший в груди воздух наконец вырвался наружу.

Гу Юань выдохнул с облегчением, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

Продолжать было невозможно. Он лёг рядом. Фан Цзинь, обнажённый, утопал в смятых простынях и одеялах, его тело сотрясала неконтролируемая дрожь. Он был так слаб, так напуган, что не мог даже поднять руку, чтобы прикрыть лицо. Лишь слёзы неудержимо струились по его щекам, оставляя влажные дорожки.

Каждый всхлип, отчаянный и надрывный, резал сердце Гу Юаня, вызывая почти физическую боль.

Он замер, не в силах понять, что произошло.

Неужели всё из-за повязки на глазах? Неужели она вызвала такой панический страх?

— Я просто... пошутил, — неуверенно начал он. — Что ты так разволновался? Не нравится? В следующий раз не буду завязывать, договорились?

Юноша не ответил, лишь сильнее вжался в одеяло, свернувшись калачиком.

Гу Юань силой притянул его к себе, обнял и начал покрывать поцелуями его лоб, виски, холодные от слёз щёки. Слёзы были такими солёными, такими горькими, что их вкус, казалось, проникал в самое сердце, оставляя жгучий след.

— Эй, — он взял с тумбочки серебряную цепочку и, заставив Фан Цзиня поднять голову, показал ему кольцо. — Хватит плакать. Видишь это?

Глаза юноши, покрасневшие и опухшие от слёз, широко распахнулись. Он потянулся за кольцом, но мужчина отдёрнул руку.

— Разве ты не говорил, что потерял его? Выкинул куда-то, да?

Фан Цзинь что-то невнятно пробормотал, едва различимо, но затем выдавил:

— Отдай!

Гу Юань сделал вид, что убирает кольцо, бросив с наигранным равнодушием:

— Это и не твоё вовсе. Я забираю.

— Отдай его мне! — выкрикнул Фан Цзинь с такой паникой, что его голос сорвался в почти звериный вопль.

Мужчина опешил. Не успел он опомниться, как юноша, спотыкаясь, бросился к нему и вырвал кольцо из его рук. Движение было таким резким, что он ударился локтем о спинку кровати, и та содрогнулась от глухого удара.

Гу Юань вскочил, а Фан Цзинь, не издав ни звука от боли, сжал кольцо в кулаке, как загнанный зверь, готовый защищать своё до последнего. Он отполз к краю кровати, настороженно глядя на мужчину.

Тот прищурился:

— Ты же говорил, что потерял его?

Фан Цзинь молчал, кусая бледные губы и прижимаясь к углу кровати.

В голове Гу Юаня мелькнула абсурдная мысль: если попытаться отобрать кольцо, не проглотит ли он его в панике, лишь бы не отдать? Нет, это невозможно. Неужели это кольцо так много для него значит?

Скорее всего, это была просто реакция на стресс, вызванный случившимся.

Разумом он понимал это, но в душе его охватило странное чувство, и сердце сжалось от смутного страха. Перед глазами всё ещё стояло, как Фан Цзинь задыхался от ужаса. Медленно расслабив плечи, он посмотрел ему в глаза и отступил, давая пространство, чтобы тот почувствовал себя в безопасности.

— Ладно, оставь себе, — равнодушно бросил он. — Всё равно ты просто держал его в шкафу.

Фан Цзинь, забившись в угол, не ответил.

Мужчина усмехнулся, выключил свет и лёг под одеяло, пробормотав в темноте:

— Мне лень забирать.

Он закрыл глаза и ждал. Наконец услышал, как Фан Цзинь тихо зашуршал, приподнял край одеяла и лёг с другой стороны кровати.

Кровать была огромной, и Гу Юань знал, что юноша устроился как можно дальше от него. Он лежал неподвижно, пока дыхание Фан Цзиня не стало ровным и глубоким. Усталость и измождение взяли своё, и тот уснул.

Это было ожидаемо, он и без того был на пределе, а эта ночь окончательно его вымотала.

Гу Юань подождал ещё немного, пока не убедился, что Фан Цзинь крепко спит. Тогда он бесшумно поднялся и осторожно перенёс его в центр кровати. Кольцо всё ещё было зажато в его руке, видимо, он понял, что прятать его бессмысленно. Мужчине пришлось приложить усилие, чтобы разжать его пальцы и вытащить кольцо вместе с цепочкой. В темноте он несколько мгновений смотрел на него, а затем аккуратно надел цепочку на шею Фан Цзиня.

Просто стрессовая реакция? Или он действительно так отчаянно хотел сохранить это кольцо?

В голове Гу Юаня мелькали образы: покорный и молчаливый Фан Цзинь; Фан Цзинь, с лёгкой тревогой смотрящий на него под звёздами; Фан Цзинь, весело готовящий еду, убирающий дом, заставляющий его пробовать блюда на соль, шлёпающий его по руке за немытые руки перед едой... И Фан Цзинь, который на берегу моря холодно повернулся и ушёл, не оглянувшись.

Может, в нём всё-таки есть хоть капля любви ко мне? Если отбросить власть, статус, деньги, предательства...

Есть ли хоть искра настоящего чувства?

Гу Юань задумался, но тут в памяти всплыли те самые нефритовые кольца для двоих, и его сердце, только начавшее оттаивать, снова сковал ледяной холод. Он молча вздохнул, осторожно вытер ещё влажные слёзы с щёк Фан Цзиня и прижался к нему, оставляя на его коже долгие, невесомые поцелуи.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum