Глава 47 Человек, который был ко мне добрее всех

Той ночью в доме семьи Кэ творилось безумие: потрясения, схватки, тайны, унесённые тьмой и временем, остались скрыты от посторонних глаз.

Спустя два месяца Гу Юань, забрав часть преступных сил семьи Кэ, покинул Гонконг и отправился в Юго-Восточную Азию, исчезнув из поля зрения высшего общества. Тогда же семья Кэ объявила, что он официально признан наследником двух ветвей рода. Кэ Жун, ослабленный и лишённый былой власти, не возражал против этого решения.

Фан Цзинь организовал поиски Гу Юаня во Вьетнаме, Мьянме и Малайзии. Время от времени доходили слухи о его передвижениях, но он ускользал, как призрак, не оставляя следов. К счастью, не было вестей о его ранениях или угрозах жизни. Судя по обрывочным сведениям, его влияние в регионе росло.

Год спустя в финансовой империи семьи Гу начались перемены. Гу Минцзун отошёл от дел, передав бразды правления Фан Цзиню. Новость вызвала волнения в концерне, но за год он укрепил своё положение, окружив себя доверенными людьми и продвинув несколько представителей боковых ветвей рода. Это позволило ему быстро подавить недовольство и удержать контроль.

Однако полное подчинение концерна, как это удавалось Гу Минцзуну, оказалось для Фан Цзиня неподъёмной задачей. Его чужая фамилия вызывала недоверие, а слабое здоровье не позволяло выдерживать нагрузки. Он проходил консервативное лечение, нередко чувствуя себя измождённым.

Помимо забот о собственном здоровье, он уделял время отцу Гу. Господин Гу был тяжело болен: диабет в поздней стадии привёл к гипертонии и сердечной недостаточности. Лишь дорогостоящее лечение поддерживало его жизнь. Но после освобождения из гнетущей атмосферы дома Кэ его душевное состояние улучшилось, и порой к нему возвращалась ясность сознания.

Для Фан Цзиня это стало облегчением.

Он навещал отца Гу каждый день. Поначалу пожилой человек встречал его криками и агрессией, и телохранителям приходилось уводить юношу. Но спустя месяцы упорных визитов господин Гу начал привыкать к его присутствию. Он уже не кричал, а лишь настороженно следил за ним.

Под руководством психиатра Фан Цзинь вёл себя сдержанно, не заговаривая первым, а просто находясь рядом. Постепенно беспокойство господина Гу сменилось покоем. Через несколько месяцев он окончательно привык к юноше, и его раздражительность отступила.

Фан Цзинь уволил часть сиделок и телохранителей, взяв на себя заботу о пожилом человеке. Он кормил его, давал лекарства, причёсывал, а в тёплые дни читал книги или включал в гостиной негромкую фортепианную музыку. Позже он начал вывозить отца Гу на прогулки в инвалидном кресле. Телохранители следовали на расстоянии, наблюдая, как они обходят сверкающий фонтан в саду или устраиваются на лужайке для послеобеденного чая.

В саду семьи Гу был стеклянный оранжерейный павильон, окружённый пышными лилиями и белыми розами, который в пору цветения создавал завораживающее зрелище. Однажды, спасаясь от ветра, Фан Цзинь привёз отца Гу в оранжерею, чтобы выпить там чай. Но едва они вошли, господин Гу пришёл в ярость. Схватив вилку со стола, он в порыве гнева глубоко ранил руку Фан Цзиня. Телохранители с трудом оттащили его.

Рана на ладони, у основания большого пальца, оказалась глубокой, с кровоточащим разрезом в три-четыре сантиметра. Пока Фан Цзинь обрабатывал рану, вызвали психиатра Чжао. Тот объяснил, что в лечебнице семьи Кэ отца Гу часто оставляли одного в оранжерее, привязанным ремнями, пока охранники болтали или курили в стороне. Со временем оранжерея стала для него триггером, вызывающим сильный стресс.

Фан Цзинь вспомнил, как впервые увидел отца Гу, одинокого и забытого в углу оранжереи, без единого смотрителя рядом. Его сердце сжалось от боли.

К тому времени его собственное здоровье ухудшилось. Рана на руке воспалялась, не заживая, и корка на ней не образовывалась. Старый дворецкий, служивший в доме Гу более тридцати лет и питавший тёплые чувства к своему господину, опасался, что Фан Цзинь затаит обиду на больного. Но юноша лишь молча распорядился снести оранжерею.

Он продолжал навещать отца Гу, возил его на прогулки, читал книги, пил с ним чай, несмотря на забинтованную руку. Однажды, сидя за маленьким круглым столиком, господин Гу, дрожащей рукой державший серебряную ложечку, уронил половину сахара. Фан Цзинь поднялся, чтобы стряхнуть сахар с его одежды, и неожиданно услышал его невнятный голос:

— Твоя... рука...

— Неудачно порезался, — ответил Фан Цзинь спокойно.

Господин Гу задумчиво кивнул. Спустя время он снова спросил:

— Как... как тебя зовут?

Фан Цзинь застыл, понимая, что упоминание своей фамилии может спровоцировать его, и осторожно ответил:

— Меня зовут А Цзинь.

— Гу Цзинь, — кивнул пожилой человек.

Фан Цзинь не стал его поправлять, лишь мягко улыбнулся. Но после того как господин Гу допил полчашки чая с молоком, он внезапно заговорил снова, продолжая забытую мысль:

— Нельзя засиживаться допоздна, мама будет волноваться. Она хотела дочку, но, увидев тебя, точно обрадуется. Слушайся её, хорошо ешь, не огорчай...

Его слова были бессвязны, но Фан Цзинь понял: он принимает его за своего сына. Часть его сознания осталась в прошлом, более двадцати лет назад, когда он ждал рождения ребёнка. Он знал, что у него есть сын, примерно возраста Фан Цзиня, и теперь невольно видел в нём его.

— Учись хорошо, поступи в престижный университет. Все наши дети должны учиться в хороших школах. Если рука болит, как ты будешь писать задания? Мама рассердится...

Юноша хотел возразить, но сдержался. Наконец, не выдержав, он тихо сказал:

— Дядя Цзи, я не ваш сын. Ваш сын — это Гу Юань...

Господин Гу уставился на него и внезапно с силой ударил по столу:

— Почему ты не в школе?!

Фан Цзинь опешил. Пожилой человек, всё больше волнуясь, продолжал кричать:

— Что ты здесь делаешь? Почему не в школе?!

Телохранители бросились к ним. Один убрал со стола ножи и вилки, другой заслонил Фан Цзиня, а двое остальных поспешили откатить кресло господина Гу к фонтану, в двадцати метрах от лужайки. Но он всё ещё кричал, пытаясь оттолкнуть охранников:

— Надо учиться! Мой сын не может прогуливать школу!

Его голос, полный отчаяния, разносился по саду.

А Кэнь, не отойдя от испуга, спросил:

— Вы в порядке?

Фан Цзинь, тяжело дыша, покачал головой.

Психиатр Чжао, осмотрев господина Гу, был, напротив, воодушевлён. Он отметил, что в сознании пожилого человека начинают проступать логические связи. Упоминания сына и его матери свидетельствовали о том, что разум его постепенно возвращается.

Но проблема была в том, что он путался во времени. То он видел в Фан Цзине взрослого сына, то неожиданно требовал, чтобы тот шёл в школу. Иногда он говорил, что мать мечтала о дочери, а затем внезапно раздражался, упрекая его за прогулы.

Измученный этим, Фан Цзинь нашёл форму частной школы и стал надевать её перед визитами, уверяя господина Гу, что только что вернулся с занятий. Это сработало. Пожилой человек стал относиться к нему с ещё большей теплотой. Если раньше он пассивно ждал визитов, то теперь каждый день после обеда смотрел на часы, ожидая юношу. Если тот задерживался, он начинал ворчать.

Эта привязанность успокаивала его, и его состояние улучшалось. К следующей весне он уже мог вести простые диалоги, иногда повторял услышанное накануне или задавал вопросы, если что-то не понимал.

Но господин Гу по-прежнему видел в Фан Цзине своего сына, и никакие попытки переубедить его не помогали. Иногда юноша, теряя терпение, говорил прямо:

— Я не ваш сын. Ваш сын — Гу Юань, понимаете?

Пожилой человек кивал, но через несколько минут его разум снова терялся в прошлом, и он начинал, не замечая слов Фан Цзиня:

— Ты уже взрослый... Когда же ты женишься? Мама так ждёт внуков...

Юноша не знал, смеяться ему или плакать. Он лишь смирился, видя, как господин Гу день ото дня становится всё яснее. Однажды, решившись, он показал ему старую фотографию Гу Юаня, снятую тайком. Осторожно поднеся телефон к нему, он сказал:

— Вот ваш сын, видите? Его зовут Гу Юань. Когда вы поправитесь, я приведу его к вам.

Но едва господин Гу взглянул на экран, его лицо исказилось. Глаза расширились, дыхание стало прерывистым. Фан Цзинь, почуяв неладное, хотел убрать телефон, но не успел. Пожилой человек закричал, его голос задрожал от ужаса:

— Убери! Убери это! Убийца, бесчувственный подонок!

Фан Цзинь был шокирован. Телохранители бросились вперёд, оттащив юношу назад. Господин Гу вырывался, его крики становились всё более нечеловеческими. Неожиданно он схватился за грудь и рухнул на А Кэня.

Наёмник оцепенел, не сразу поняв, что происходит. Фан Цзинь, опомнившись, выкрикнул:

— Нитроглицерин! Врача, быстро! Это инфаркт!

Никто не ждал, что в такой момент у господина Гу случится сердечный приступ. К счастью, Фан Цзинь заранее позаботился о дежурном враче и медицинском оборудовании в особняке. Через десять минут его доставили в импровизированную реанимацию, устроенную в доме.

Острый инфаркт миокарда у больного диабетом в поздней стадии был смертельно опасен. В тот же вечер его перевели в лучшую частную клинику города Г. Лишь на третий день он пришёл в себя в палате интенсивной терапии. Фан Цзинь всё это время не отходил от его кровати, не смыкая глаз. Под глазами залегли тёмные круги, лицо осунулось, выдавая крайнее измождение.

За эти три дня он без конца перебирал в уме, почему фотография Гу Юаня вызвала у пожилого человека такой приступ. И наконец понял.

Он принял его за Гу Минцзуна.

Гу Юань был поразительно похож на молодого Гу Минцзуна. Те же черты лица, лишь чуть резче, с иной аурой и выражением. Но на фотографии эти различия стирались. Тень Гу Минцзуна, укоренившаяся в подсознании господина Гу, вызвала такой стресс, что спровоцировала психический срыв и инфаркт.

Фан Цзинь лелеял надежду, что пожилой человек восстановится настолько, чтобы узнать правду, встретиться с сыном и переписать завещание, уничтожив старое, составленное Гу Минцзуном. Но эта бурная реакция на фотографию перечеркнула все его планы. Что будет, если он увидит Гу Юаня вживую? Ещё один инфаркт? Кто поручится, что его удастся спасти?

За эти три дня юноша исхудал ещё сильнее, его лицо приобрело землистый оттенок. Господин Гу, лёжа на больничной койке, смотрел на него, как впервые, и в его мутных глазах мелькнула редкая ясность:

— А Цзинь... — тихо позвал он.

Юноша, решив, что он просит воды, наклонился ближе. Но тот, с трудом переводя дыхание, прошептал:

— Фан... Сяохэ... это... твой...

Фан Цзинь не мог вымолвить ни слова.

Господин Гу смотрел на него с непривычным спокойствием, таким ясным его не видели все двадцать лет его безумия.

— ...Мой отец, — наконец выдавил Фан Цзинь.

Пожилой человек закрыл глаза.

В палате повисла тишина, нарушаемая лишь монотонным писком медицинских приборов и лёгкими шагами медсестёр за дверью.

Он лежал неподвижно, и Фан Цзинь уже подумал, что он уснул, когда тот неожиданно заговорил снова:

— Фан Сяохэ приходил ко мне... умолял отпустить твою мать... Но Сяо Линь была на грани родов, я боялся за неё...

Фан Цзинь почувствовал, как его зрачки сузились. Сяо Линь, это Кэ Линь, мать Гу Юаня. Господин Гу, чей разум столько лет был в плену безумия, внезапно вспомнил события двадцатилетней давности.

— Я искал донора, но тогда, в ту эпоху, кровь её типа было не найти. Я был в отчаянии...

Фан Цзинь стоял в шоке. Чувства переполняли его, пока пожилой человек, с трудом переводя дыхание, продолжил:

— Я обещал Фан Сяохэ, что отпущу их с женой, как только Сяо Линь родит. Но он украл её анализы, увидел, что она в тяжёлом состоянии... Он был в трудном положении, и я тоже. Люди эгоистичны... — Глаза господина Гу, покрытые морщинами, увлажнились, и мутная слеза скатилась по щеке. — Я подвёл твою мать... Если бы я знал, как всё обернётся, зачем было начинать...

Фан Цзинь задрожал. Он выдохнул, сбросив тяжёлый груз. Правда, скрытая десятилетиями, открылась. Но вместо облегчения он чувствовал лишь бесконечную усталость, грозившую поглотить его.

— Мой отец тоже подвёл вас, — сказал он, сдерживая слёзы. — После всего он увёз мою мать из дома Гу, и я родился. Они скрывались в деревне, потом вернулись в город Г, занялись бизнесом, задолжали. Кэ Вэньлун выследил их и сжёг их заживо...

Господин Гу неожиданно улыбнулся горько:

— Правда?

Но юноша не успел ответить, как он продолжил:

— Кэ Вэньлун нашёл его, потому что он пытался спасти меня.

— Кэ Вэньлун держал меня в том ужасном месте. Фан Сяохэ пробрался туда, притворившись охранником, чтобы вытащить меня. Но нас заметили. У меня были проблемы с ногами, я не мог бежать. Я велел ему уходить, а он обещал вернуться. Сказал, что обязательно спасёт меня... — Голос господина Гу дрогнул, слёзы текли по его лицу. — И он не вернулся... Теперь я понимаю почему...

В памяти Фан Цзиня вспыхнули обрывочные образы: возвращение семьи в город Г, странный бизнес, долги, пожар. Всё обрело смысл: почему их нашли? Почему всё закончилось так? Нестыковки сложились в единую картину.

Он опустился на стул, закрыв лицо руками. Перед глазами встала та ночь: пламя, крики, вой сирен, мир, рушившийся в пропасть. А за ней далёкие, почти забытые дни: тёплые улыбки родителей, аромат обеда, смешанный с запахом масла из кухни, бамбуковый коврик под ногами.

Словно другая жизнь...

С того дня господин Гу то погружался в забытье, то возвращался к кратким моментам ясности, но путаница в его сознании брала верх. После выписки он стал тише. Если раньше он требовал прогулок, то теперь предпочитал дремать в тёплом послеполуденном ветерке. Иногда его лицо во сне искажалось болью, иногда озарялось слабой улыбкой, но о снах он не рассказывал.

Его отношение к Фан Цзиню стало ещё теплее, в нём появилась почти отцовская забота. Однажды, в припадке, он ударил медсестру, но стоило юноше войти, как пожилой человек съёжился и затих. В другой раз, в сильный дождь, он проснулся от кошмара и, схватив медсестру за руку, закричал:

— Дождь! А Цзинь ещё не вернулся из школы? Скорее пошлите за ним! Дайте ему зонт!

Юноша расширил поиски донора костного мозга за границу, но все усилия оказались тщетны, ни один образец не подходил. Консервативное лечение приносило лишь мучения, и его тело слабело с каждым днём. Он стал таким худым и бледным, что едва держался на ногах.

Однажды, читая господину Гу книгу, он почувствовал головокружение. Не успев позвать на помощь, он рухнул на пол, потеряв сознание.

Очнувшись в больничной палате, он увидел А Кэня и охрану у кровати. А у окна, в инвалидном кресле, дремал господин Гу.

— Господин Цзи отказался уходить, — тихо сказал А Кэнь. — Спрашивал, не заболели ли вы, и настоял остаться, пока вы не придёте в себя.

Юноша с трудом сел, опираясь на подушку. Шорох разбудил пожилого человека. Не дожидаясь телохранителей, он, бормоча, подкатил кресло к кровати и с тревогой посмотрел на Фан Цзиня.

— Дядя Цзи, — хрипло начал Фан Цзинь, — послушайте. У меня осталось мало времени. Пора найти вашего сына. Не бойтесь его, он правда ваш сын. Ему нужна ваша помощь...

Господин Гу смотрел на него с растерянностью, и было неясно, понимает ли он.

— Я тоже хочу его увидеть, — слёзы хлынули из глаз Фан Цзиня. — Позовите его, дайте нам ещё раз его увидеть...

Пожилой человек молчал, глядя на него. После долгой тишины он твёрдо сказал:

— Но ты же мой сын.

***

Несмотря на строжайшую секретность, А Кэнь и несколько доверенных лиц знали, что Фан Цзинь скорее всего не переживёт господина Гу. Поиски донора за границей не дали результатов, ни одного соответствия.

Приговор был вынесен, и молот судьбы уже поднят.

Но судьба, как всегда, оказалась непредсказуемой. В день, когда Фан Цзинь, немного окрепнув, выписался из больницы, у господина Гу внезапно разболелись зубы. Он капризничал, отказывался от еды, а когда сиделка подала ему мягкую рисовую кашу с мясом, пожаловался на боль в желудке и швырнул миску на пол.

Фан Цзинь заранее велел сообщать о любом необычном поведении пожилого человека ему и домашнему врачу. Но в тот день он сам был слишком слаб, а врач был занят его состоянием. Сиделка, не придав значения, решила сначала убрать кашу и лишь потом доложить.

Никто не знал, что боль была не в желудке.

В тот же день у господина Гу случился второй инфаркт. Его срочно доставили в больницу.

На этот раз удача отвернулась от него.

После операции его перевели в реанимацию. В ту ночь больница трижды выдавала уведомления о критическом состоянии. Фан Цзинь не смыкал глаз, координируя поиски Гу Юаня, задействовав почти всех людей семьи Гу. Он хотел, чтобы Гу Юань увидел отца хотя бы раз, пусть даже мельком.

Но полтора месяца поисков в Юго-Восточной Азии не принесли результата, и в эту последнюю ночь чуда не произошло.

В пять утра жизненные показатели господина Гу начали угасать. В реанимации была суматоха.

Фан Цзинь сидел на скамье в коридоре, его тело было напряжено, пальцы судорожно сжимали ладони. Спустя бесконечно долгое время стеклянная дверь напротив отворилась, и вышел главный врач.

Сняв маску, он с сожалением покачал головой.

В тот момент силы покинули юношу. Он откинулся на холодную спинку стула.

— Ему было больно? — едва слышно прошептал он спустя время.

— Нет, всё произошло мгновенно, — ответил врач. — Но перед операцией пациент сказал одну фразу. Её услышал анестезиолог...

Он замолчал, глядя в пустые, расфокусированные глаза Фан Цзиня, и продолжил:

— Он сказал: «Передайте А Цзиню, что папа уходит».

Юноша не пошевелился. Бледный свет больничных ламп падал на его лицо, отбрасывая серо-голубые тени, делавшие его похожим на призрака. Тишина коридора стала невыносимой, и внезапно она разорвалась сдавленным всхлипом, который перерос в безудержный, душераздирающий плач.

***

Президент концерна Гу, Гу Минцзун, скончался от острого инфаркта миокарда в пять часов утра, несмотря на усилия врачей, — гласила официальная хроника.

Через три дня Фан Цзинь организовал в общем особняке семьи Гу пышный траурный зал.

Некролог молниеносно разлетелся из южной части материкового Китая в Гонконг, а затем достиг Индонезии, Золотого треугольника и Малайзии, всколыхнув преступную империю, скрытую в тенях подпольного мира. Мало кто видел её во всём величии, но легенды о её взлёте и влиянии, распространяющемся повсюду, не умолкали.

Тяжёлые ворота с грохотом распахнулись. Гу Юань, одетый в чёрное, спустился по каменным ступеням. Подол его пальто развевался на ветру. У подножия горной дороги ждал кортеж из более чем двадцати бронированных внедорожников. Телохранитель открыл дверь первого автомобиля, и Гу Юань, не оглядываясь, бросил:

— Отмените все дела. Едем в город Г.

Телохранители хором откликнулись. Двери захлопнулись, и чёрный кортеж, сверкая на солнце, устремился вдаль, растворяясь в тени горных лесов.

***

Перевод команды Golden Chrysanthemum