Глава 18

После полицейского рейда Андреа исчез на три дня. Особняк опустел, воздух стал тяжелым, как перед грозой. Охранники ходили по периметру, но их присутствие не имело значения. Амелия сидела в своей комнате и смотрела на дверь, ожидая, что он войдет. Он не входил.

Еда, которую приносила горничная, оставалась нетронутой. Сначала Амелия просто не хотела есть. Потом она перестала чувствовать голод. Её тело слабело, мысли путались, но в этом была странная свобода. Когда ты отказываешься от еды, ты отказываешься от него. От его мира. От его контроля.

На третий день горничная вошла с подносом, как обычно. Она поставила тарелку с пастой и стакан воды на столик у кровати, и Амелия, как всегда, отвернулась к стене.

— Синьорина, — сказала горничная с холодной вежливостью. — Вы должны поесть. Синьор будет недоволен.

— Пусть будет недоволен, — ответила Амелия, не поворачиваясь.

Горничная ушла. Через час вернулась. Поднос стоял на том же месте. Еда остыла.

— Синьорина, — повторила она. — Я вынуждена доложить синьору.

— Докладывай, — безразлично ответила Амелия.

Горничная ушла, и Амелия снова осталась одна. Она смотрела в стену, и в голове крутились обрывки мыслей. Она думала о смерти. О том, как легко уйти. Как просто перестать дышать. Никто не будет скучать. Мать, наверное, будет плакать. Отец уже мертв. Её жизнь ничего не значит.

Она закрыла глаза и провалилась в темноту.

Она не знала, сколько прошло времени, когда дверь распахнулась и в комнату ворвался Андреа. Он был в костюме, но без галстука, с растрепанными волосами и красными глазами. Он выглядел так, будто не спал несколько суток.

— Что ты делаешь? — спросил он, подходя к кровати. Его голос был хриплым, срывающимся.

— Не видишь? — усмехнулась она слабо. — Умираю.

Он схватил её за плечи и приподнял, заставляя сесть. Она была такой легкой, что это его испугало. Её лицо было бледным, под глазами залегли темные круги, кожа стала почти прозрачной.

— Ты будешь есть, — сказал он, и в его голосе прозвучала сталь.

— Я не хочу, — ответила она, глядя на него пустыми глазами.

— Я не спрашиваю, хочешь ли ты, — прорычал он. Он взял тарелку с пастой, намотал макароны на вилку и поднес к её губам. — Ешь.

Она сжала губы и отвернулась.

— Я сказал, ешь! — закричал он, сжимая вилку так, что она согнулась в его пальцах. — Ты не умрешь! Я не позволю!

— Зачем тебе это? — спросила она, и голос её был едва слышен. — Я всего лишь игрушка. Сломаешь — купишь новую.

Он замер. Его глаза потемнели.

— Ты не игрушка, — сказал он, и голос его стал тише. — Ты не игрушка, Амелия. Ты...

Он запнулся. Слова застряли в горле. Вместо этого он взял ложку и снова поднес её к её губам.

— Ешь, — сказал он, и в его голосе была мольба. — Пожалуйста.

Это слово. «Пожалуйста». Оно прозвучало так странно из его уст. Андреа Марчези не говорил «пожалуйста». Он приказывал.

Амелия посмотрела в его глаза, и впервые она увидела там нечто, похожее на страх. Он боялся, что она умрет. Он боялся, что потеряет её. И это было так абсурдно, так безумно, что она невольно открыла рот.

Он покормил её. Медленно, осторожно, как ребенка. Она ела без вкуса, не чувствуя запаха, просто глотая, чтобы он оставил её в покое.

Когда тарелка опустела, Андреа поставил её на столик и сел рядом на кровать. Он не уходил. Он сидел и смотрел на неё.

— Почему ты это делаешь? — спросила она, когда её голос окреп.

— Что? — переспросил он.

— Почему ты не даешь мне умереть? Это было бы проще. Для всех.

Он взял её за руку. Его пальцы были горячими, грубыми, с мозолями на ладонях.

— Потому что без тебя я умру, — сказал он просто.

Амелия смотрела на него, не веря. Это был не монстр. Это был человек, который сходил с ума от страха. От страха остаться одному. И этот страх делал его еще более опасным.

— Ты не умеешь любить, — сказала она. — Ты умеешь только владеть.

— Может быть, — ответил он. — Но я хочу научиться. Ради тебя.

Она отвернулась к стене.

— Уходи, — сказала она. — Я устала.

Он встал и направился к двери. Но перед тем как уйти, он остановился.

— Я не дам тебе умереть, — сказал он. — Ты будешь жить. Даже если для этого мне придется приковать тебя к кровати и кормить с ложечки до конца твоих дней.

Он ушел, и Амелия смотрела в стену, чувствуя, как в груди разрастается пустота. Она не знала, что хуже — его жестокость или его забота. Она не знала, что хуже — быть его пленницей или его одержимостью.

Но она знала одно: она не сдастся. Она не умрет. Она выживет. И когда-нибудь она отомстит ему за всё.