-2-

Хаос двух душ
_______________
Двадцать шестая

Иногда я думаю, что хуже некуда. Но нет — моя жизнь словно сама находит, куда.

Вчерашний день начался очень хреново из-за одного мудилы, а сегодняшний — из-за того, что руководство колледжа мягко намекнуло мне, чтобы мой бледно-голубой цвет волос не мелькал на фоне старинной архитектуры.

Я не стала спорить.

Да, меня бесит, что если кто-то припрётся в Рейджхилл голым, но с пиджачком с эмблемой — скорее всего, на это закроют глаза. А вот мои волосы стали проблемой.

Что ж... плевать. Я уже приехала из салона и битый час разглядываю себя перед зеркалом. Голубой цвет себя изжил. И покрасилась я в него не для того, чтобы привлекать внимание или самоутверждаться, а чтобы внести в свою жизнь хоть какие-то краски.

Но теперь на плечах лежат светло-каштановые волосы, подстриженные под каскад. И знаете что? Мне нравится! Лет с двенадцати я красила волосы во все цвета радуги и не осознавала, насколько красив мой родной цвет.

Ты больше не жертва. Тебе не нужны цветные волосы, чтобы скрасить серость жизни, ведь ты сама — яркий лучик. Яркость должна быть внутри, а не снаружи.

И шесть часов, проведённых в кресле, помогли мне задуматься о многом. Я думала о своих проблемах с головой, о матери и о сестре... Линдси осталась с ней, и я ничего не могу сделать. Я бессильна и ненавижу это чувство больше всего на свете.

Мудак был прав. Не в том, что моя мать поспособствовала моему поступлению — нет. Она с этим вообще никак не связана. Я имею в виду то, что она с лёгкостью бы с кем-то переспала ради выгоды. Иногда мне кажется, что Линдси до сих пор не отобрали именно из-за этого. А может, она одумалась и нашла себе любовника, который разрулил всё это? Я не знаю...

В последний раз я видела Пейдж — свою мать — три года назад. Сестру я навещаю каждый месяц, но только тогда, когда она ездит на процедуры в больницу. Малышка не ходит — она инвалид.

Благодарю Господа, что у моей мамаши хватает ума возить её туда. Как-никак, пособия играют здесь очень важную роль.

А вы подумали, что она так сильно любит свою дочь, что готова сметать всё на своём пути, чтобы ту не отобрали? Ага, конечно. Бабки и только бабки. За Линдси дают большое пособие, поэтому Пейдж три недели в месяц бухает как последняя мразь.

А если бы не мой отец, я с сестрой не виделась бы вообще. Или приходилось бы тащиться через весь город, чтобы вдобавок оказаться рядом с женщиной, которая угробила моё детство. Хотя вряд ли бы она меня впустила.

Папа со своими связями провернул такое, что я была в шоке: он договорился с главврачом той клиники, чтобы Линди посещала её под видом господдержки, хотя на самом деле отец заплатил за всё её лечение из своего кармана. Он договорился, чтобы все молчали о том, что я наведываюсь к сестре, дабы долбанутая мамаша не узнала об этом. Да и с Линдси мы решили, что это будет наш секрет, и уже год она держит язык за зубами.

Она была бы со мной. Жила бы в этом доме, похожем на замок, не видела бы упоротую мать и её мерзких любовников. Но... она мне родная лишь по матери, поэтому папа ничего не смог с этим сделать. А просто отобрать — незаконно. Будет скандал, который плохо скажется на компании и соучредителях. И я его не виню. Он и так многое сделал для меня.

В дверь постучали, и я сразу улыбнулась. Так скребётся только папа.

— Можно? — шёпотом спросил он.
— Конечно.

Он распахнул дверь, я услышала шелест бумаги.

— Моя любимая дочь, — сказал он, протягивая мне огромный букет розовых роз. — Прости, что не смог отвезти тебя в первый день в новом колледже.
— Пап... — я посмеялась, кое-как взяла букет и обняла его. — Забей. Всё супер. Я встретилась с Сили. Первый день был просто чудесным.

Ага, врушкаааа.

— Правда? Расскажешь? — улыбнулся он и протянул коробку, перевязанную голубой лентой. — Так чудесно, что ты решила сменить имидж?

От лучезарной широкой улыбки на щеках у него появились морщинки. Несмотря на это, он по-прежнему выглядит лет на 35, хотя совсем недавно ему исполнилось 48.

— Да, решила закончить с экспериментами. Не хочу к старости стать лысой. Это мои любимые капкейки? — я указала на коробку.

Папа улыбнулся во все 32.

— Мятно-шоколадные и черничные, — пояснил он.

Ну вот. От плохого настроения не осталось и следа. Так было всегда. Он мой спаситель. Стоит папе появиться в каком-либо месте — и оно сразу заполняется его светлой энергетикой.

— Я тебя обожаю! — я набросилась на него с объятиями, а затем принялась открывать коробку как бешеная.
— Бог мой, тебя что, здесь не кормили? — посмеялся он.
— Ты же знаешь: Маргарет великолепно готовит. Но такие капкейки делают в кондитерской рядом с моей школой.

«Шоколад&Мята» стал моим самым любимым местом, пока я училась в школе. Мы с Селестой часто ошивались там и скупали все мятно-шоколадные пирожные. Но школу, что была на другом конце города, мы закончили год назад, и поэтому я уже год не наслаждалась этими чудесными капкейками.

Откусив кусочек, я опустила плечи, расплываясь в блаженстве, и прикрыла глаза.

— Чертовски вкусный мятный крем, — пропищала я.

Папа усмехнулся.

— Как Рейджхилл, милая? — спросил он и взял один капкейк.

Я чуть не подавилась, но виду не подала. Проглотив шоколадный кусочек, выпрямилась и взглянула на отца.

— Всё понравилось? Как тебе здешний факультет психологии?
— Великолепно, — я по-актёрски улыбнулась.
— Подружилась с кем-нибудь?

Нет. И, видимо, ни с кем так и не подружусь.

— Пока нет. Прошло всего два дня, но думаю, всё впереди.
— Вот видишь, а ты называла всех оборзевшими снобами.

Так и есть...

— Да... они вроде как... милые, — пробормотала я. — Как твоя работа? — постаралась сменить тему.

Глаза мудилы словно промелькнули перед моим лицом.

Я проморгалась, чтобы эта картинка исчезла, — и это помогло.

— Всё хорошо. Открытие прошло на ура, — улыбнулся отец.

Несмотря на то, что он мега занятой, серьёзный человек, управляющий тысячами людей, он не забывает о своих отцовских обязанностях, хоть мне и восемнадцать. Для него я по-прежнему та маленькая девочка, с которой он вот так просто может сесть на пол прямо в деловом костюме. Наверняка он так сильно хотел увидеться, что сразу побежал ко мне, забив на то, что нужно переодеться.

Мы сидим на пушистом ковре, едим капкейки, пачкаемся кремом и разговариваем обо всём на свете.

Душу дьяволу готова продать только для того, чтобы эти моменты никогда не кончились.

______________
Псих

— Все документы я разобрал ещё вчера. Они у тебя на столе, — сказал я в трубку.
— Ладно. Надеюсь, там всё в порядке.
— Мне не десять лет.
— Но ошибки по-прежнему детские, Декс.

Я закатил глаза. Думаю, он это почувствовал.

— Готов не спать ещё одну ночь? — спросил отец.

Я слышу глухие шаги. Видимо, он топает своими туфлями по ковру в коридоре нашего дома.

— Хватит во мне сомневаться! — я сбросил.

Не желаю больше слушать его трёп.

Я, конечно, понимаю, что наследник «Роуэн Индастриз» и глава «Нортгрейв» должен быть совершенен во всём, но этот его контроль в каждой запятой просто бесит.

Докурив сигарету, я бросил её в урну и чуть не поскользнулся на мокром газоне, когда тяжёлая рука упала мне на плечи.

— Йоу, бро. Чё как оно? — спросил Нокс.
— Довольно всрато, — ответил я.

Темнокожий парень поправил дюраг. На этот раз он надел фиолетовый.

— Та же херь.
— Чё там с Келли? — спросил я.

Мы идём к центральному входу.

— Расстались, — ответил он.

Я хмыкнул.

— Серьёзно. На этот раз окончательно, — добавил он.

— Не верь этому мудаку. У Келли слишком узенькая киска. Она его так просто не отпустит, — автор этого высера обогнал нас и перегородил путь.

— Слышь, хрен моржовый. Откуда, мать твою, тебе знать, какая у неё киска? — нахмурился Нокс.
— Ты сам говорил. Четыре дня назад на вечеринке у Декса. Помнишь? — засмеялся Дрейк.
— Нет, грёбаный говнюк.
— Слушай, ну раз вы расстались, тогда, может, я...

Дальше я погрузился в себя и перестал слушать. Хотя... это происходит неосознанно. Я словно отключаюсь и встаю в сберегательный режим, как чёртов робот.

Наверное, отец этого и добивался, воспитывая меня как кусок бездушного железа.

Контроль. Постоянный контроль. Всё должно быть идеально. Нет права на ошибку. Никогда. Никакой слабости. Никаких сомнений. Отец следил за каждым шагом, каждой цифрой, каждой минутой. Он воспитал меня будущим бизнесменом без права на отступление. Без эмоций. Без права на... жизнь.

Я чувствую пустоту.

Она давит, давит, давит.

Давит!

Всё внутри — только это. Депрессия. Я даже не думаю о ней специально, она просто... есть. Она автоматом, как дыхание. Как кровь в венах. Она не требует усилий.

Компания. Работа. Цифры, графики, сделки, решения. Я буду управлять. Я должен. Всё должно работать. Всё должно быть под контролем. Нет места слабости. Нет места ошибке. Я не могу позволить себе остановиться. Я не думаю о людях, не думаю о счастье, не думаю о чувствах. Только работа. Только контроль. Только будущее.

И мысли приходят сами. Автоматически. Я не выбираю. Они навязчивы, как машина, которую невозможно остановить. Отец, бизнес, контроль, работа, пустота.

Повторение.

Повторение.

Повторение.

Грёбаная мантра.

Никакой паузы. Никакого отдыха. Только движение вперёд.

Я потерял самого себя. Я не вижу другого будущего, кроме как управлять «Нортгрейв», и от этого я впадаю в своё депрессивное состояние ещё глубже.

Я был тем ребёнком, чьё детство нагло украли и превратили в нескончаемую учёбу.

Да, я учился. Учился унижать людей одним взглядом, одним словом портить им жизнь. Я учился умножать и делить в своей голове четырёхзначные числа, учился логике, психологии, чтобы влиять на людей для своей выгоды. Я учился быть бесчувственным ублюдком, и всё, чего отец так хотел от меня, — он получил.

Идеальный безэмоциональный робот с IQ 140. Машина для достижения целей и уничтожения конкурентов.

Двумя словами: Декстер Роуэн.

Уперевшись спиной о стену, я запрокинул голову и тяжело вздохнул. Парни до сих пор что-то выясняют, и вроде как мне даже хочется их послушать, но звонкий смех пробивается сквозь барабанные перепонки быстрее, чем я начал вникать в перепалку Дрейка и Нокса.

— Он так и сказал. Грёбаный мудозвон. Ты представляешь?! — слишком эмоционально рассказывает Селеста, проходя мимо нас со своей подругой.

Та снова смеётся.

Они быстро проходят мимо нас, не обращая ни грамма внимания.

Ох, мать твою... этот запах. Тёплый, с едва заметной сладостью. Какие-то духи, но не похожие на те, которыми пользуются девчонки, что здесь учатся. Такие ненавязчивые и не резкие — я почувствовал впервые.

Я вдохнул глубже, чем собирался, и сразу напрягся. Сознание прояснилось, внимание стало острым, будто меня резко вернули в реальность. Неправильная реакция на обычный запах, придурок.

Он не раздражает. В этом-то и проблема. Он какого-то хрена притягивает, заставляя задерживать дыхание на несколько секунд дольше.

Мне это не понравилось. Я не люблю вещи, которые цепляются без моего разрешения. А этот запах мгновенно запомнился.

Что ж, ладно. Просто духи этой замухрышки оказались мне по вкусу. Хоть, наверняка, они не стоят и сотни.

— А мне нравились её голубые волосы, — сказал Дрейк.

Мне показалось или его слова прозвучали слишком громко? Или, может, ко мне просто вернулся слух.

— Чё за фамилия у неё? Давно они подруги? — спросил я.
— Со школы. И, честно сказать, мне похер на жизнь сестрицы, поэтому я даже не спрашивал. Да и виделись мы не так часто. А что? — он взглянул на меня, надувая пузырь из жвачки.
— Просто...

— Чё там с посвящением, бро? — спросил Нокс.
— Всё готовится. Думаю, через пару дней можно начинать. — ответил я.

— Не верю, что «Банда» станет на одного больше, — радостно произнёс Джереми, подойдя к нам.

Он и Гаррет пожали нам руки.

Чёрт возьми, единственные минуты, когда я ощущаю что-то похожее на радость, появляются именно в такие моменты — когда наша Банда в сборе.

«Бандой» мы назвали нашу компашку, которая в прошлом году увеличилась.

Гаррет стал одним из нас.

— Побегал бы снова, Гар? — спросил Дрейк.
— Не называй меня так. И нет. Отсоси, — сказал Гаррет, показывая Дрейку два средних пальца.

Каждый год в марте, когда земля под ногами начинает оттаивать, мы устраиваем так называемый обряд инициации. И поскольку мой загородный дом с охренительно огромным лесом подходит для того, чтобы как следует побегать — конкурс под названием «Добеги до статуи ангела или получишь пулю» проводится в моих владениях.

Мы — Элита, и любой в Рейджхилле либо мечтал, либо мечтает с нами подружиться, потому что потом они получат: власть, уважение, деньги, связи. Но нас достойны лишь умные и бесстрашные, поэтому у этого конкурса есть определённые правила.

За три года в колледже Гаррет стал единственным, у кого получилось добежать до статуи и стать нашим другом. Другим среди нас места нет. Мы не принимаем мусор.

— Сомневаюсь, что у кого-то получится. Все они какие-то... ничтожные, — сказал я, осматривая студентов колледжа.
— Похер. Зато это весело, и по-любому придут все, — улыбнулся Дрейк.

— А что, если твоя сестра захочет участвовать? — спросил Нокс у Дрейка.
— Ты бредишь? Она ходить-то нормально не может — всё время спотыкается. А тут бегать. Ага... скорее поверю в Айзека Питерсона.

Я усмехнулся.

Айзек Питерсон — местный чудик, немного долбанутый, с плоскими шутками и бешеным желанием оказаться среди нас. Он участвовал в инициации каждый год и каждый год выбывал одним из первых. А ещё он очень мелкий и худой, но, по всей видимости, очень смелый — и это плюс.

— Думаю поехать через пару недель... — теперь я слышу её голос.

Да какого хрена они такие громкие? Хотя парням совершенно похер — они их словно не слышат.

— Всё будет хорошо. Не переживай, — сказала Селеста той девчонке, чьи волосы недавно были цвета моря вперемешку с морской пеной.

Хватит подслушивать, идиот! Нахрена тебе это надо?

Не знаю, чёрт возьми. Просто её тон так резко сменился с весёлого на...

Так, стоп. Мне похрен, что они там обсуждают!

— Уважаемые студенты, занятия начинаются через пять минут. Просим вас не опаздывать, — проговорил женский голос в громкоговорителе, и все медленно начали расходиться по корпусам.

Математика. Я и без того долбанутый, а со своей любовью к этому предмету — точно псих.

Мне кажется, что если я окончательно сойду с ума и захочу стать маньяком, то буду чертовски неуловимым и аккуратным.

М-да. Ну и мысли. Но уж лучше думать об этом, чем о папаше и о «Нортгрейв».

— Ваши контрольные — ничто иное как ужас, — сказала шестидесятилетняя преподша, раздавая листы с нашего прошлого теста. — Декстер. Как всегда «А», — улыбнулась она и положила лист формата А4 передо мной.

Я вежливо улыбнулся миссис Норбери. Да, она ирландка, и да, я уважаю ирландцев и совсем не испытываю к ним неприязни. Просто в тот момент... мне так хотелось зацепиться за новенькую...

Чёрт, почему я опять о ней думаю?

Какого хрена, долбаный мозг? Как ты смеешь думать об этой девчонке без моего разрешения?

— Как всегда? Выскочка! — пропел Джереми с последней парты.

Я, он и Дрейк — на факультете юриспруденции. Гаррет на экономическом, а Нокс предпочёл всратую психологию.

— Завидуй, слизняк, — сказал я ему и показал средний палец.

Дальше миссис Норбери начинает ту часть пары, которую я терпеть не могу. Она разбирает ошибки. Не желаю засирать этим свой мозг, и поэтому отпрашиваюсь в туалет (естественно, я не вернусь на пару).

Покинув аудиторию и показав своим придуркам очередной неприличный жест, я спустился в кафе за порцией самого горького в этой Вселенной эспрессо.

_________________
Двадцать шестая

— «То, что человек не осознаёт в себе, он неизбежно встречает как судьбу. Психика стремится к целостности, даже если человеку кажется, что он разрывается на части», — проговорила Сили.
— Отлично, мисс Форт. Но кто это сказал? Ответит... — молодой учитель философии взглянул на меня.

— Кейтлин, — сказала я. — Карл Юнг, конечно. Швейцарский психиатр и психолог, основатель аналитической психологии. Его часто относят к философам, потому что он рассуждал о символах, бессознательном, смысле жизни и человеческой природе.

Преподаватель довольно закивал.

— А от каких источников отталкивался Карл Юнг в своих убеждениях? — спросил он.
— Психоанализ Фрейда — отправная точка. От него он взял идею бессознательного, мысль о том, что поведение человека определяется не только разумом, важность снов, символов и внутренних конфликтов.
— Вот оно! Молодец, Кейтлин... — он подошёл к маркерной доске. — Зигмунд Фрейд!..

Будет ложью, если я скажу, что моя мать никак не повлияла на выбор моей профессии. Наверное, подсознательно я таким образом пытаюсь себя излечить и в будущем помогать таким же, как я, справляться с внутренними демонами. Звучит банально, но это так.

Я отвлекаюсь на густой лес за окном, чтобы распутать мысли. Не хочу думать об этой стерве, тем более сейчас — на виду у всех.

Атмосфера за пределами здания напоминает вайб фильма «Сумерки»: туман, моросящий дождь, тёмно-серые плотные тучи и ни намёка на солнце. И мне, между прочим, нра...

Что за хрень?

Стоп... это какой-то прикол? Может, я окончательно сошла с ума, но прямо сейчас на меня смотрит грёбаное стрёмное белое лицо из сумеречной лесной чащи.

Господи... чёртов Слендермен стоит за толстым стволом дерева и, кажется, пялится мне прямо в глаза. А у него вместо глаз — две чёрные дыры.

Паника подкатывает не сразу. Она медленно поднимается с низа живота, пробирается сквозь органы и достигает пика у самой макушки. Лицо мгновенно загорается, а на глазах появляется мутная пелена.

Нет, нет, нет, нет. Это не может повториться снова... только не это.

— Простите, можно выйти? — я вскакиваю с места.
— Да, Кейтлин. Можешь выйти, — сказал мистер Фитч, и я выбежала из кабинета, не сказав никому ни слова.

Чёрт...

Дыши, дыши, дыши. Её здесь нет. А та белая морда — всего лишь чей-то прикол. А может, тебе и вовсе показалось, Кэт.

Я спустилась на первый этаж, по пути молясь, чтобы чёрные мушки и головокружение не поспособствовали моему падению с лестницы.

Подскочив к окну, я уставилась ровно в то место, куда смотрела ранее.

Мои руки затряслись сильнее прежнего, и я не поняла, как молниеносно достала из рюкзака ручку и приложила её остриём чуть выше запястья.

Дрожь пронеслась по всему телу, оставляя лёгкий холодок в конечностях. Пишущий узел начал медленно втыкаться в кожу.

Первая слеза от боли упала прямо на подоконник. Но эта боль... она успокаивает меня. Или, наоборот, действует словно дефибриллятор.

Я веду ею вниз и чувствую, как царапина начинает гореть.

А он всё ещё стоит там. И теперь я точно уверена, что мне не кажется.

— Чёрт... — пискнула я, почувствовав тёплую стекающую струю.

Я не заметила, как пошла кровь.

Я надавила слишком сильно... твою мать.

Несколько капель упали на подоконник, и я поспешила вытереть их рукавом бордового бомбера. Сунув ручку в рюкзак, я зажала рану, согнув руку в локте, и облокотилась о стену.

Дыши. Просто дыши и думай о грёбаных радужных пони. Её здесь нет. Это просто чей-то прикол. Ты ничего не боишься, забыла?

— Всё в порядке?

Я вздрогнула от испуга.

— Да, всё хорошо, — ответила я молодой девушке — заму директора.
— Точно? Ты бледная, — она подошла ближе, поправляя строгий зализанный пучок.
— Первые дни. Середина года. Немного перенервничала, — соврала я.

Она положила ладонь мне на плечо.

— Если станет хуже, обязательно иди в медпункт.
— Хорошо.
— Я мисс Мэттерс — зам директора.

Я уже знаю.

— Кейтлин Говард, — сказала я.
— Береги здоровье, Кейтлин Говард, — мягко улыбнулась она и ушла в противоположную сторону коридора.

Я выдохнула. Кажется, она не заметила.

— Говард? — спросил голос, и я повернулась. — Только не говори, что ты дочь Шона Говарда — владельца транспортной компании...