Запись 8
...И глубокий и мрачный пруд у моих ног мрачно и безмолвно сомкнулся над обломками "Дома Ашеров"».
Эдгар Аллан По, «Падение дома Ашер»
Когда все заснули, я наконец-то смог сесть за тетрадь. Изучение некоторых записей давалось с трудом. Некоторые страницы были в ужасном состоянии. Половина из них склеилась, и, р7азлепляя их, я боялся, что они рассыплются в труху. Другие пестрели выцветшими чернилами, расплывшимися кляксами и даже бурыми пятнами, похожими на кровь. Я выхватывал лишь обрывки, из которых узнал, что Санаморбе раньше был обычным санаторных городом. Никаких механизмов. Никаких крюков. Оборотня. Лечили здесь не только от телесных хворей, но и от душевных ран, от меланхолии, от той невыразимой тоски, что поселяется в человеке навсегда.
Поначалу записи были скучными, сухими, похожими одна на другую:
«Пациент № 18 прибыл. Диагноз — меланхолия. Назначены сеансы гидротерапии и уединённые прогулки».
Или:
«Пациент № 21 скончался во сне. Причина — остановка сердца. Тело передано родным».
Ничего особенного.
Где-то доктор Л. Мор с явной гордостью писал о выздоровлении какого-нибудь «безнадёжного» пациента, где-то с сожалением констатировал смерть. Где-то с профессиональным самолюбованием листы были испещрены записями о своих работах над лекарством.
Он часто с теплотой и уважением упоминал своего брата — губернатора городка, чьи реформы и инвестиции позволили санаторию процветать.
«Без поддержки брата, наши своды остались бы просто голыми стенами, а источники — лужами грязи.»
Но затем, примерно к середине тетради, тон начал меняться. Некоторые листы были вырваны — на их месте зияли грубые зазубренные края. Другие — зачёркнуты так яростно, что перо процарапало бумагу, оставив лишь паутину чёрных штрихов, под которыми ничего не разобрать. А на тех, что остались целы, стали чаще мелькать фразы, выведенные уже другим, более нервным, торопливым почерком. Тот же Л. Мор, но словно сломленный:
«Я должен найти способ вылечить его!»
«Он не может умереть!»
Кто? Брат? Кто-то другой из близких? Я не смог узнать. Но в голове начала складываться картина. У двуликого мужчины в особняке была такая же фамилия как у доктора. Мог ли он быть как-то причастен к тому, что стало с Санаморбе? Я даже подумал, что двуликий и был Люцианом, но тут же отмел эту мысль — записям было больше двухсот лет, прожить столько нереально.
Дальше — сплошные обрывки, перемешанные с химическими формулами, упоминаниями об экспериментах, которые «не были увенчаны успехом», но которые продолжались. Тон становился всё более отчаянным, почти истеричным. Люциан стал проводить исследования на персонале. Сначала добровольные, потом... не очень.
А потом пришёл кризис. Запись, датированная поздней осенью:
«Кассиан требует, чтобы я остановился. Говорит, что я сошёл с ума. Что лекарства не существует. Что его болезнь... его состояние... неизлечимо.
Он уже сдался, но я этого не могу допустить! Я буду продолжать поиски, даже если это означает положить тысячи голов!»
«Положить тысячи голов». Фраза заставила меня вздрогнуть. Я представил эти самые «головы» — пациентов, персонал. И представил крюки снаружи, блестящие на луне. Их поставил Люциан?
Записи становились все тяжелее для чтения, но не из-за налезающих друг на друга букв и протекших чернил. Морально. Люциан начал корить себя за беспомощность, за то, что подвёл брата, за то, что не мог найти способ исцелить его от изнуряющей болезни.
Следующая запись была через месяц. Люциан писал, что Кассиан пригласил какого-то «заграничного лекаря», и тот уверял, что спасет губернатора. И не обманул.
«Не знаю какие методики использует доктор Аранеус, но благодаря им Кассиан пошел на поправку! Приступы снизились, пульс нормализовался; цвет лица все еще остается бледным, но я уверен, что скоро и он придет в норму. Сегодня брат впервые за долгие месяцы вышел в сад. Смотрел на закат и улыбался. Настоящей улыбкой, а не той жалкой гримасой боли, что не покидала его лицо всё это время.
Надеюсь, доктор не покинет нас после выздоровления брата, и в дальнейшем сотрудничестве обучит меня своим методикам.»
Энтузиазма не разделяла лишь Селин — жена Кассиана. Женщина требовала, чтобы Аранеуса прогнали и из-за этого часто ссорилась с братьями. Люциан даже называл ее неблагодарной и обвинял в корысти.
«Селин вновь устроила сцену. Кричала, что от Аранеуса "пахнет могилой" и будто он "смотрит сквозь людей". Кассиан пытался её унять, но она вырвалась и сбежала. Бедный брат... после этого у него опять начался лёгкий тремор. Доктор же Аранеус лишь улыбнулся своей беззубой, тонкой улыбкой и попросил не придавать этому значения, списав всё на женскую истерию.»
Дальше Люциан с восхищением продолжал описывать методы Аранеуса, тот учил его готовить различные лекарства и отвары. Они начали заниматься разработкой специальных «Машин милосердия», механизмов, которые должны были помочь людям. И по записям доктор Мор действительно в это верил. Вместе с Аранеусом он продолжал свои исследования и даже не понимал, к чему ведут его действия.
Чертежи механизмов усложнялись, становясь похожими на те, что мы находили. Рядом с эскизами насосов и вентилей появились схемы, напоминающие нервную систему или паутину.
Записи становились всё более техническими, почти фанатичными. Страницы пестрели непонятными, пугающими символами, которые выводил Люциан.
А потом произошла трагедия.
«Селин нашли сегодня утром. В оранжерее, среди засохших орхидей, которые она так любила. А белые лепестки теперь были окрашены кровью, образуя ярко-алый нимб вокруг ее головы. Кассиан стоял над найденным им же телом. Лицо ничего не выражало. Не было ни слез, ни криков. Дрожали только руки, выдавая внутреннюю бурю.»
После смерти жены губернатор Мор «впал в меланхолию». Он почти не покидал своих покоев и ни с кем не разговаривал, кроме доктора Аранеуса. Люциан же испытывал облегчение — теперь никто «не устраивал сцен, усугубляющих болезнь брата», а скорбь, как он полагал, со временем пройдет. Доктор Мор с маниакальным рвением продолжал работу над «Машинами милосердия». Он принимал «добровольцев» для «углублённой терапии», чьи имена потом исчезали из записей. Чертежи стали откровенно чудовищными. Для работы механизмов, как я понял из беглых заметок, стала использоваться кровь. Сначала животная, потом... человеческая. Мрачная рутина.
Под конец тетради симптомы Кассиана вернулись с «утроенной силой». Он практически не мог передвигаться, кашель с кровью не давал покоя. Ничего другого не оставалось, кроме как использовать «Машины».
«Доктор Аранеус настоял о запуске «Машин милосердия». Завтра. Это рискованный, но единственный шанс. Остается только все подготовить и надеяться, что все пройдет идеально, а Кассиан исцелится.»
Это была последняя запись, которую я смог разобрать — остальные листы были вырваны. Я потер уставшие от чтения глаза и закрыл тетрадь. В голове гудело. Картина сложилась — уродливая, пугающая, но чёткая. Все что произошло с Санаморбе было виной Люциана Мора, врача, одержимого спасением брата. Под влиянием Аранеуса он создал эти «Машины милосердия», которые питались кровью. Он испытывал их на людях. А когда здоровье Кассиана, подкошенное потерей жены, начало стремительно ухудшаться, отчаявшийся Люциан вместе со своим наставником привёл чудовищные механизмы в действие. И что-то пошло катастрофически не так.
А двуликий хозяин... был ли он закономерным итогом того самого «исцеления», которое Люциан запустил в тот роковой день? Был ли тот мужчина доктором Мором? Или это был Аранеус? Ведь это он был инициатором по разработке «Машин милосердия», а братья были несомненно пешками.
— А мы подпитка. — донесся голос, и я обернулся. — Ему нужно еще.
Я увидел перед собой Джена. Его мертвенно-бледное лицо, на котором была ласковая улыбка. Он смотрел своими черными глазами, и от этого взгляда меня пробирала дрожь.
Он сделал шаг вперед, и сквозь рваную ткань рубахи, там, где должно было быть сердце, я с ужасом увидел зияющую дыру. Я не мог произнести ни слова. Горло словно сдавило тисками. В ушах звучал отчетливый стук сердца.
Его не могло быть здесь. Он быть в могиле. Но сейчас шел на меня. Я отшатнулся, тетрадь выскользнула из онемевших пальцев и с глухим стуком упала на пол, раскрывшись на страницах с чертежами «Машин милосердия».
Джен протянул руку. Пальцы были неестественно белыми, почти фарфоровыми, с тёмными прожилками у ногтей, похожими на трещинки в старом фарфоре. Я рванулся назад и ударился головой о тяжелый дубовый стол. На пол упали несколько книг и колб, подняв облако пыли, пахнущей плесенью и старостью. Перед глазами все поплыло, а рот наполнился металлическим привкусом.
Звук сердцебиения стал громче, отзываясь в висках, в зубах, в зияющей груди Джена. Я отползал назад, цепляясь за скользкий паркет, пока спиной не уперся в стену. Дальше отступать было некуда.
— Не подходи... — выдавил я, но голос сорвался в шепот.
Джен наклонился ко мне. Его ледяное дыхание коснулось лица. Черные глаза впились в мои, и в них я увидел не смерть — в них отразился я сам, сидящий здесь, у стены, с лицом, искаженным ужасом.
— Он ждет тебя. — сказал Джен и коснулся пальцами моего лба. Ледяная волна ворвалась в виски и разлилась по черепу, выжигая все мысли, оставляя лишь чистый, кристаллический ужас, за которым последовала темнота.