Запись 7

Не знаю сколько прошло с прошлой записи. Мне кажется, что вечность. Мы смогли пересилить себя и выйти из убежища. И теперь, когда нам не угрожает Оборотень (и все благодаря Рэю), мы стали это делать чаще. Не всегда с целью. Иногда просто чтобы побыть вне четырех стен и не заржаветь в нашем склепе. Стоим и смотрим на мёртвый пейзаж.

Жан иногда с тревогой поглядывает в сторону, где в тумане мы сожгли тварь. Здание почти не пострадало. Только стены облепил пепел от пожара. Брат смотрит на них молча, потом вздрагивает, то ли от воспоминаний, то ли от видения, и отворачивается.

Рэй выходит чаще всех. Он не говорит, зачем. Но и без слов понятно, что он уходит к могиле Джена. Возвращается через некоторое время — лицо не читаемое, в глазах та же ледяная пустота, но, кажется, ещё более глубокая. После смерти Джена Рэй стал отстранённым, будто часть его оставил там, в мёрзлой земле. Разговаривал только тогда, когда к нему обращались, но ответы были краткими и односложными.

Рана на его плече, кажется, заживает. Но на душе продолжает кровоточить.

Я не могу смотреть Рэю в глаза. Я стараюсь не оставаться с ним наедине. Не из страха. Из стыда. В его ледяном, пустом взгляде отражается, словно в зеркале, моё собственное лицо, искажённое тем же вопросом: «Если бы не ты...» Он не говорит этого. Он даже не думает этого, наверное. Но это висит в воздухе между нами тяжёлым, невысказанным обвинение, которое я сам и написал.

Лина стала тихой. Но не такой тихой как раньше — осторожной и наблюдательной. Теперь она напоминала точный работающий механизм. Она обнимала Жана на какое-то время, шепча что-то пока тот замирал. Меняла Рэю повязки с холодной аккуратностью. Но в ее глазах не было ни утешения, ни участия — лишь пустота и сосредоточенность.

До свободы осталось еще четыре механизма и ворота. Но слова кажутся насмешкой: и то, и другое нужно еще найти.

Во время поисков одной из адской машин я заметил сломанную табличку возле большого здания со словами:

Sanare aegrotos consolare perculsos. —

«Исцеляй больных, утешай пораженных.»

От иронии фразы, я усмехнулся. Слова об исцелении не стыковались с тем, что происходило сейчас здесь.

Я поднял взгляд на строение. Оно было таким же полуразрушенным, как и остальные, не считая того, в котором мы сожгли Оборотня. Но здесь чувствовалась другая архитектура — длинные корпуса, высокие пустые окна, на которых сидели вороны, смотря на нас глазами-бусинами. Скорее всего, здесь когда-то лечили людей: больница или что-то вроде лечебного санатория. Место, призванное давать здоровье и покой. Теперь оно молчало, и из его проваленных дверей тянуло запахом старой штукатурки, тления и чего-то сладковатого, лекарственного, но ставшего ядовитым.

Внутри царил полумрак. Длинные коридоры уходили в темноту, а оттуда доносился лишь сквозняк, шелестящий обрывками старых бумаг. Мы попытались найти немного лекарств или бинтов. Хоть это и казалось маловероятным, а использование просроченного антисептика диким, но поиски все равно увенчались скудным успехом. В одном из кабинетов, чьи шкафы были вывернуты, а оборудование разбито, мы нашли несколько заппыльных сундуков с тканью, похожих на бинты и пузырьками с потускневшими этикетками. Содержимое большинства высохло или превратилось в ядовитую пасту.

Но среди этого хлама, в ящике сломанного письменного стола, лежали разбросанные записи местами с выцветшими от времени буквами. Из них, клочками, мы узнали название места, звучавшее как смесь «санатория» и «смерти»: Sanamorbe*. Одна толстая, потрепанная, но целая тетрадь в черном переплете меня заинтересовала. Не знаю чем именно — возможно, какая-то часть меня думала найти хоть какие-то клочки информации о нашей тюрьме, но я забрал ее себе.

Тетрадь я открыл только, когда мы разбили лагерь.

*Sana — (лат. sano) «исцели», «лечи»;

Morbe — возможная форма от лат. morbus «болезнь».