Глава 7: Маска приоткрылась

Новый день в Нижнем крыле начался на рассвете. По подвальным коридорам поплыл густой запах разваренной полбы, крепкого травяного взвара и глухого ворчания Каэля, который никак не мог спросонья найти свою левую замшевую гетру.

Неро пришел на кухню одним из первых. На нем снова была привычная рабочая холщовая рубаха со следами свежих опилок на рукавах, но на дубовом стуле в углу уже аккуратно висел винный колет — Хавер велел репетировать только в нем, чтобы тело привыкало к дорогому сукну.

Лир вошел на кухню, когда Неро как раз шумно дул на горячий взвар в своей глиняной кружке. Музыкант выглядел безупречно, как и всегда — тонкое полотно рубахи, чистые руки, благородная осанка вельможи. Волосы цвета вороньего крыла струились по плечам и спине почти до поясницы. Из всей труппы только он и Тарен выглядели по-настоящему зажиточно: Лир — благодаря своей врожденной аристократичности, а великан — потому что один только прокорм огромного хищного Саара требовал столько золота, сколько иная деревня за год не видела.

Музыкант уже не стал буравить плотника глазами, выискивая фальшь, как делал в первые дни. Он просто принял присутствие парня за столом как неизбежный факт. Лир молча сел напротив, изящным движением пододвинул к себе глиняное блюдо с печеными яблоками и кивнул Неро:

— Доброе утро, причудливый знахарь поговорок. На удивление, сегодня от тебя пахнет сосной, а не вчерашним мокрым сукном. Прогресс.

Неро даже бровью не повел. Свою деревянную маску плотник пока держал на коленях. Он просто принял Лира со всей его благородной спесью. Но упустить повод для подковырки? Никогда.

— И тебе не хворать, господин флейтист, — буркнул Неро, не отрываясь от кружки. — Рад, что твой благородный нос сегодня чистый. А то я уж переживать начал, что мне придется тебе персональные опилки для протирки заказывать, чтоб не морщился так сильно при виде работяг.

Каэль, наконец натянувший гетру, весело хмыкнул, а Лир лишь тонко, едва заметно улыбнулся краем губ, принимая подачу. Лёд между ними больше не трещал с грохотом — он просто тихо подтаивал, превращаясь в привычную шутливую перепалку.

— Кончайте лясы точить, — в кухню вошел Рейн, как обычно собранный и суровый. — Завтракайте живее. Тарен уже на репетиционном плацу, выгуливает Саара. Неро, бери свой наряд и личину. Сегодня ты работаешь ногами.

Репетиционный плац Нижнего крыла встретил их прохладой и гулким эхом высоких каменных сводов. В углу Тарен лениво катал по полу тяжелое деревянное ядро, а Саар с увлечением гонял его массивными лапами, глухо рыча.
Неро стоял посреди зала в своем винном колете и шутовском колпаке. Белая деревянная маска была плотно притянута ремнями к затылку. Стоило парню сделать малейшее движение, как проклятые медные бубенцы отзывались заливистым, хаотичным трезвоном. «Дзинь-ля-ля, дзинь-дзинь».

— Так не пойдет, — Рейн встал напротив него, скрестив руки на груди. — Ты ходишь как плотник, Неро. Тяжело, рубишь шаг, переносишь вес на пятки. От этого твоя голова дергается, и бубенцы орут на всю мыльню. Лицедей должен двигаться плавно, перекатывая стопу с носка на пятку, контролируя каждое движение шеи. Ну-ка, пройди до Тарена и обратно. Но так, чтобы я слышал только один звон на третьем шаге.
Неро раздраженно выдохнул под маской. Внутри него привычно шевельнулась мания контроля: тело его не слушалось, оно казалось деревянным, чужим в этих узких туфлях. «Я не умею так. Это бред. Айс, они увидят, что я неуклюжий...»

Рука Неро машинально дернулась к груди, сжимая медальон сквозь плотный колет. «Ты не Айс. Ты сможешь. Это просто координация, ты задвижки на замах точнее делаешь. Успокойся».
Парень сделал глубокий вдох, отпустил оберег и сделал первый шаг. Бам. Нога опустилась тяжело. Колпак выдал: «Дзинь!»

— Мимо, — сухо констатировал Рейн. — Еще раз. Посмотри на Лира, когда он идет с флейтой. Он не колышется в поясе.
Лир, сидевший на реквизиторском сундуке, не стал язвить. Он поднялся, сделал несколько шагов вдоль стены — абсолютно бесшумно, плавно, словно плыл над каменным полом, — демонстрируя идеальный баланс.

— Расслабь плечи, Неро, — негромко, без тени насмешки подсказал Лир, возвращаясь на место. — Ты зажал шею, из-за этого меди на колпаке передается малейшая дрожь твоего тела. Двигайся так, словно ты несешь на голове кувшин с молоком, который нельзя пролить.

Неро искоса глянул на музыканта через прорези маски. Совет был дельным. Плотник поудобнее переступил в туфлях, расправил плечи, силой заставил мышцы шеи расслабиться и попробовал снова.
Шаг. Носок мягко коснулся камня, стопа перекатилась. Тишина.
Второй шаг. Мягко. Тишина.
Третий шаг — Неро намеренно чуть резче качнул головой. Дзинь.

— Вот! — Каэль азартно хлопнул в ладоши. — Матушка моя деревянная, да он учится быстрее, чем я в свое время булавы ловить учился!

Неро мгновенно повернул к жонглеру белую застывшую маску и грозно, со свирепым прищуром процедил из-за дерева:
— Это моя фраза, Каэль. Свои выдумывай. Ворюга столичный.

Каэль аж поперхнулся смехом, а Лир мягко улыбнулся, глядя на эту сцену со своего сундука.

— Неплохо, — кивнул Рейн, и его жесткое лицо одобрительно смягчилось. — Шаг держишь. А теперь, Тарен, иди сюда. Начинаем собирать ваше представление.

Великан Тарен, улыбаясь в свои густые медные усы, сделал шаг вперед, и его короткая борода дрогнула от добродушной усмешки. Неро приготовился к самой странной репетиции в своей жизни.

— Так, — Рейн встал между великаном и плотником, сверяясь со свитком Хавера. — Начало простое. Выходит Тарен, тащит на плече огромную бутафорскую дубину. Неро, ты семенишь сзади, звеня колпаком, и пытаешься его «дрессировать».

Тарен послушно закинул на плечо тяжелый деревянный брус. Неро пристроился сзади, стараясь шагать плавно, как учил Лир. Получалось сносно, но бубенцы все равно порой срывались на испуганный трезвон.

— Плотник, матушка моя деревян... ой, прости, твоя фраза! — Каэль, сидевший на полу и лениво подбрасывавший одно из яблок, покатился со смеху. — Неро, ты семенишь за ним так, словно у тебя в этих узких штанах не замша, а крапива насыпана! Смелее шаг! Ты же его укротитель! Ткни его своей деревянной линейкой!

— Каэль, если ты не закроешь рот, я ткну тебя флюгером с крыши, — донеслось из-за белой маски.

— Спокойно, — осадил их Рейн. — Тарен, разворачивайся. Неро, теперь твоя реплика. Из тех, что одобрил Хавер.

Неро выпрямился перед великаном, задрав голову так высоко, что колпак свесился назад, и гротескно, по-актерски взмахнул руками:

— Куда прешь, гора неотесанная?! Кто так дубину держит? Тебя царь Дархан нанимал замок охранять или ворон пугать? А ну, ложись!
Великан Тарен, едва сдерживая улыбку в усах, картинно округлил глаза, глухо и страшно зарычал для вида, а потом... медленно, монументально опустился на одно колено, склонив голову перед коротышкой в винном колете. Это выглядело до того нелепо и мощно, что даже Саар в углу перестал катать ядро и уставился на хозяина.

— Вот! — Каэль азартно захлопал в ладоши. — Вот это дело! А теперь, Неро, запрыгивай ему на плечо и ори, что ты теперь король этой горы! Лир, подыграй им что-нибудь победное, а то они как два истукана стоят!

Лир, до этого молча наблюдавший за процессом, прижал флейту к губам. Из инструмента вырвалась короткая, насмешливая, прыгающая мелодия, идеально подчеркивающая всю нелепость момента. Неро, ворча и проклиная столичные туфли, с помощью Тарена взобрался на его широченное плечо, едва не потеряв колпак. Бубенцы выдали триумфальный победный звон.

— Пока что хватит, — выдохнул Рейн, вытирая пот со лба. — Сцена рабочая. Ноги, Неро, ты к вечеру сотрешь, если не расслабишь щиколотки. Всем перерыв до заката. Вечером повторим с реквизитом

После первой репетиции мышцы Неро горели так, словно его заставили тащить на гору сырое бревно. Но хуже всего было голове — круглосуточный контроль над собственным телом и бубенцами выжал его досуха.
Парень заперся в своей столярной мастерской, с облегчением стащил колпак, бросив его на верстак, и тяжело опустился на табурет. До вечернего выхода оставалось пара часов. Айс в подкорке глухо ворочался, раздраженный этой новой, непривычной клоунадой.

Неро нужно было заземлиться. Спасти свой разум от подступающей паранойи.
Он выдвинул потайной ящик верстака, достал пару чистых листов плотной пергаментной бумаги, которые тайно выменял у дворцового писца на пару резных задвижек, макнул перо в чернила и замер.

Первый лист он решил посвятить Томасу. Старик, подаривший ему спокойную юность и научивший ремеслу, заслуживал знать, что его бестолковый ученик еще жив.

«Здравствуй, старик Томас, — размашистым, на удивление ровным и красивым почерком вывел Неро. — Надеюсь, твоя поясница больше не ноет к дождю, а лак на новых сундуках лег ровно. У меня всё чередом. Работаю с деревом, как ты и учил. Место у Хавера сытное, хозяин он строгий, но платит исправно. Еда тут хорошая, даже мясо дают почти каждый день. Не переживай за меня, извилины свои я не растерял, руки помнят инструмент. Скоро, глядишь, пришлю тебе немного золота на новую пилу. Береги себя и не скучай там без моего нытья и ворчания».

Неро перечитал письмо, шумно шмыгнул носом и отложил лист в сторону, оставив сохнуть прямо на верстаке. Сам факт того, что эти слова написаны, принес странное облегчение.

Плотник взял второй лист. Вот тут правила шпионской маскировки заканчивались.
Эта привычка была с ним с самого детства — редкая, тайная, о которой не знал даже Айс. Когда родительская черная злоба подступала к горлу, а в голове становилось слишком тесно от мыслей, маленький Неро садился в углу и начинал рифмовать слова. Просто связывал их друг с другом, выплескивая на бумагу то, что не мог сказать вслух. Это было его «безопасное безумие» — способ запереть черных змей в ловушку из строчек.

Перо судорожно заскрипело по пергаменту. Слова ложились рваными, угловатыми мазками, ломая ритм:
Звенит латунь, поет сукно,
Личина скалится в окно.
Вокруг огни, дворцовый бал,
Но кто из нас в петлю попал?
Гора у ног, а сверху — шут,
Где волки кости погрызут...
Шагни вперед, расслабь плечо,
Пока в груди еще горячо,
Удержи чудовище на цепи,
Спи, моя ярость, тихо спи...

Неро замер, тяжело дыша. Последняя строчка вышла смазанной. Он посмотрел на этот рваный стих, в котором смешались и Тарен, и бал, и его панический страх потерять контроль над проснувшимся внутренним злом. Внутри него наконец воцарилась звенящая, благословенная пустота. Ярость отступила, запертая в чернильные знаки.

Парень аккуратно свернул второй лист вчетверо и спрятал его в самый дальний угол ящика под стружки. Письмо Томасу осталось лежать на виду, подсыхая на верстаке.
Он готов был сидеть так еще долго, но в дверь его мастерской внезапно, без единого звука, протиснулась колоссальная тень. Тарен пришел звать его на вторую репетицию.

...

После ночной репетиции Нижнее крыло окончательно погрузилось в сон. В коридорах угасали факелы, бросая длинные косые тени на каменные плиты.
Неро, еле передвигая гудящие от непривычных туфель ноги, зашел в свою каморку, стащил проклятый колпак с винным колетом и переоделся в рабочие штаны с холщовой рубахой. Горло пересохло от пыли репетиционного плаца, а в голове после запертых в ящик стихов до сих пор стоял странный, звенящий гул. Спать в таком состоянии было невозможно.

Парень взял глиняную кружку и тихо приоткрыл дверь, направляясь к общей кухне, чтобы заварить себе погорячее взвар на сушеных ягодах — старый Томас рассказал ему много рецептов, но запомнил он лишь несколько.
Толкнув тяжелую дубовую створку, Неро замер на пороге.

Кухня была освещена лишь одной масляной лампой. На скамье у окна, скрестив длинные ноги, сидел Лир. Но в руках у него на этот раз была не привычная серебряная флейта, а старая лютня с резным грифом из темного дерева. Музыкант мягко, едва слышно касался пальцами струн, подбирая какую-то задумчивую, неспешную мелодию. Легкий перебор звучал в подвальной тишине удивительно тепло и мягко.
Лир поднял голову, и его янтарные глаза блеснули в полумраке. Он не стал хмуриться.

— Надоело играть в четырех стенах у себя в комнате, — негромко, чтобы не вспугнуть ночную тишину, произнес музыкант, слегка качнув грифом лютни. — Решил немного сменить место. Думал, ты уже десятый сон видишь, плотник.

— Куда там, — ворчливо буркнул Неро, проходя к очагу, где на углях еще теплился большой медный чайник с водой. — После ваших шагов да укрощений великанов ноги так гудят, словно по ним телега проехалась. Не спится мне.

Парень бросил в свою кружку щепоть сушеной мяты, помедлил секунду, глядя на одинокую фигуру музыканта, а затем молча достал с полки вторую кружку. Сполоснув её, он насыпал туда того же травяного сбора и залил обе посудины крутым кипятком. По кухне мгновенно разнесся густой, успокаивающий аромат летнего луга.

Неро подошел к столу и молча пододвинул дымящуюся кружку Лиру. Тот удивленно приподнял бровь, глядя на угощение, но спорить не стал — отложил лютню на колени и принял теплое дерево обеими руками.

— Благодарю, — тихо промолвил Лир, делая маленький глоток.

Неро сел на противоположный край скамьи, обхватив свою кружку ладонями. Медальон на груди под рубахой привычно холодил кожу. Мелодия лютни, которую Лир снова принялся лениво перебирать одной рукой, свивалась с паром от взвара, убаюкивая. В голове Неро, разнеженной ночным теплом и усталостью, защитные барьеры окончательно размякли.

Строчки, которые он привык прятать на бумаге, сами собой поползли к губам.
Он и сам не заметил, как начал едва слышно, в такт струнам, бубнить себе под нос, глядя на пламя масляной лампы:

— Открыт роман... Читатель пьян... Разлив вино... Шагнул в окно...

Лютня оборвалась на полуслове. Звонкая жильная струна обиженно затихла.
Лир замер, пристально вглядываясь в лицо плотника сквозь полумрак. В его глазах больше не было высокомерия — только чистое, глубокое изумление человека, который посреди навозной кучи вдруг наткнулся на ограненный самоцвет.

— А ну-ка... повтори, — подался вперед музыкант, и его голос прозвучал непривычно серьезно.

Неро от этого внезапного вопроса резко очнулся. Он словно со сна отдернул голову, мгновенно осознав, что сболтнул лишнего, и его лицо подернулось привычной ворчливой маской деревенщины. Он шумно шмыгнул носом и отпил из кружки:

— Чего повторять-то? Заговариваюсь я от усталости. Сказку детскую вспомнил, старик Томас сказывал. Ерунда бабья.

Лир медленно откинулся на спинку скамьи, переводя взгляд на струны лютни. На его губах заиграла едва заметная, загадочная ухмылка.
«Открыт роман, читатель пьян... — мысленно повторил музыкант, и его пальцы сами собой подобрали под эти рваные, хлесткие слова идеальный, тревожный аккорд. — А ведь из этого может выйти баллада. Да еще какая... Хм, но ему я об этом ни слова не скажу. А то мало ли, зазнается еще этот опилочный царь, начнет из себя великого поэта строить».

— Ерунда так ерунда, — легко согласился Лир, делая вид, что потерял интерес, и снова заиграл, но уже чуть тише, мягче, подстраивая ритм под те четыре строчки, что подарил ему Неро.

Плотник сидел, грея пальцы о глину, и слушал музыку. Музыкант же снова коснулся жильных струн, и в полумраке кухни поплыл новый мотив — более собранный, глубокий, в котором отчетливо угадывался рваный шаг тех самых строчек про открытый роман.

Неро слушал, прикрыв глаза. Тепло от мятного взвара разливалось по телу, унимая гуд в натруженных ногах. Мысли текли лениво. Ему вдруг подумалось, что этот столичный щегол, если убрать из его голоса вечную ядовитую спесь, играет действительно красиво. Так, что внутри у Неро затихали даже самые паршивые воспоминания, а родительская ярость послушно сворачивалась клубком где-то на самом дне разума.

— А ты ведь не всегда на этой своей дудке играл, да? — негромко спросил Неро, не открывая глаз и качнув кружкой. — Лютня у тебя старая. Затертая. Но пальцы помнят, куда ложиться.

Лир на мгновение замер. Его тонкие пальцы прижали струны к грифу, обрывая звук, и в подвальной тишине это прозвучало как вздох. Музыкант посмотрел на темное дерево инструмента, и в его янтарных глазах на долю секунды промелькнуло что-то далекое, скрытое за семью замками. Никаких намеков на прошлое, никаких имен — просто минутная тень человека, который когда-то держал в руках совсем другие вещи.

— Лютня — инструмент честный, плотник, — Лир снова мягко извлек один-единственный, долгий аккорд. Голос его прозвучал непривычно ровно, без капли привычного высокомерия. — Она не прощает фальши. Если пальцы дрожат или струна старая — вся песня насмарку. Флейта — это дыхание, а лютня... это сердце. Наверное, потому я и беру её в руки, когда вокруг становится слишком много чужих масок. Даже во дворце.

Неро открыл глаза и искоса глянул на него. Маски не было, лицо парня оставалось открытым, и сейчас на нем не было привычного глуповатого прищура. Только усталость мальчишки, который слишком рано узнал, сколько весит страх.

— Маски... — тихо повторил Неро, криво усмехнувшись краем губ. — Во дворце без них никак, музыкант. Если тут свое истинное лицо каждому встречному показывать, то через неделю твои кости будут вороны на крепостной стене клевать. Хавер вон колет мне винный сшил. Бубенцы навешал. Думает, я теперь его придворная игрушка.

Лир посмотрел на него через стол, и на его губах снова появилась та самая — мягкая и спокойная улыбка, которую в этом дворце видело меньше десятка человек.

— Хавер думает о золоте и славе труппы, Неро. Но этот колет... Знаешь, когда Тарен сегодня опустился перед тобой на колено, я подумал, что Верхнее крыло Дархан ждет большой сюрприз. Ты ведь не станешь для них послушным шутом. Ты будешь кусаться. Даже через свои дурацкие поговорки.

Неро шумно шмыгнун носом, мгновенно возвращая себе привычный ворчливый вид, словно испугался собственной минутной откровенности:

— И вовсе они не дурацкие! Нормальные поговорки, жизненные. А кусаться я не стану, мне мои зубы еще дороги, я ими сухари на кухне грызу. Ладно, господин флейтист, засиделся я с тобой. Взвар кончился, мята остыла. Пойду я к своей дубовой кровати, пока Рейн на рассвете не пришел меня ногами по плацу гонять.

Парень поднялся, со стуком поставил пустую кружку на полку и поплелся к выходу. Медальон на груди привычно звякнул о пуговицу рубахи.

— Доброй ночи, плотник, — негромко полетело ему в спину.

— И тебе не хворать, — буркнул Неро, толкая дверь плечом.

Когда створка закрылась, Лир еще долго сидел один в полутемной кухне. Лютня в его руках тихо, задумчиво перебирала четыре аккорда, а в голове музыканта упрямо крутился образ странного юноши с черными глазами, который умудрялся рифмовать стихи и ворчать на всё государство, оставаясь при этом самым загадочным элементом во всем Дворце Дархан.

...

Дверь столярной мастерской захлопнулась, и Неро с силой прижался к ней спиной, тяжело, прерывисто дыша. В темноте каморки его лицо, минуту назад бывшее спокойным, судорожно исказилось.
Парень резко, до боли в суставах, вонзил пальцы в собственные волосы и сполз по дубовой створке на пол. В груди разрастался холодный, липкий ужас.

«Идиот... Каков же ты идиот, Неро! — мысленно закричал он на самого себя, готовый расшибить голову о каменную стену. — Что ты утворил?! Ради чего? Ради теплой воды с мятой и пары струнных аккордов?! Ты снял личину перед этим столичным волком!»

Он ведь помнил, как Лир смотрел на него у занавеса Великого зала. Помнил, как музыкант выискивал любую трещину в его броне. А сегодня Неро сам, добровольно, отдал ему кусок своей настоящей сути — показал свои стихи, заговорил без глуповатого прищура, признался, что боится Верхнего крыла...
Внутри разума, из самой черной и глубокой расщелины памяти, глухо и отчетливо завозился Айс. Его воображаемый голос — холодный, резкий, каким он всегда говорил, когда Неро совершал ошибки на уроках грамоты — прозвучал в ушах парня почти наяву:

«Ты слаб, мелкий. Я зря тратил на тебя чернила. Стоило столичной змее улыбнуться тебе и сыграть жалостливую песенку, как ты вывалил перед ней всё, что прятал. Забыл, где находишься? Забыл, что во дворце за любую искренность платят головой? Он сдаст тебя Хаверу. Или страже. Твои стихи станут твоей петлей, Неро...»

— Заткнись... Заткнись, Айс! — хрипло, вслух прошептал Неро в пустоту каморки, намертво зажимая уши ладонями.
Его затрясло. Родовая, родительская ярость, дремавшая в крови, мгновенно отозвалась на этот страх. Неро почувствовал, как к горлу подступает та самая глухая, всепоглощающая злоба. Ему захотелось вскочить, схватить тяжелый топор с верстака, разнести этот дубовый стол, ворваться на кухню и...

Рука Неро судорожно рванулась под холщовую рубаху. Пальцы впились в нейзильбер медальона, сжимая металлические края так сильно, что острый узор врезался в кожу до крови. Острая, отрезвляющая боль заставила его вздрогнуть.

«Ты — это ты. Успокойся, держи эту тварь. Ты не Айс, ты не причинишь никому вреда», — как заведенный, мысленно твердил он, делая рваные, глубокие вдохи. Металл спасительно заземлял его, вытягивая черную ярость из жил обратно вглубь подкорки.

Парень просидел так на полу около получаса, пока дрожь в теле наконец не утихла. Проклятый Айс в голове неохотно замолчал, оставив после себя лишь горький привкус пепла на языке.
Неро медленно поднялся, вытирая липкий пот со лба окровавленной ладонью. Он посмотрел на верстак, где в темноте белела деревянная маска шута, и его челюсти упрямо сжались.

«Больше никогда. Никаких ночных чаепитий. Никаких разговоров по душам. Завтра на плацу я надену эту маску так плотно, что этот щегол Лир вовек под неё не заглянет. Я буду ворчать, тупить и звенеть бубенцами так, чтобы они все оглохли. Я выживу здесь. Чего бы мне это ни стоило».

Парень тяжело повалился на кровать, не раздеваясь, и уставился в темный потолок. До рассвета и новой репетиции оставалось всего несколько часов, и эти часы обещали быть самыми долгими в его жизни.