Глава 9. Руки, которые ломают
Выздоровление шло медленно, рывками, как хромая лошадь по ухабистой дороге.
Жар то отступал до тридцати семи и пяти, то снова подползал к тридцати девяти, словно хищник, который делает вид, что уходит, но на самом деле просто кружит вокруг добычи.
Рейх спал большую часть времени. Спал и просыпался, не понимая, где он, какой сейчас день, кто все эти люди.
Иногда ему казалось, что он в Берлине, в своей детской, и мама поет колыбельную.
Иногда - что он в плену, в том самом подвале, и сейчас снова начнется ад.
Он открывал глаза, обводил комнату мутным, невидящим взглядом, и снова проваливался в темноту.
СССР почти не выходил из спальни. Забросил дела, совещания, войска.
Отец был в ярости, но даже Российская Империя понимал - если немецкий омега умрет сейчас, от болезни, а не от чего-то более... дипломатически приемлемого, это будет катастрофа.
Союз с Германской Империей рухнет. Война может возобновиться. Поэтому он скрежетал зубами, но терпел.
- Пусть выхаживает свою шлюху, - бросил он на утреннем докладе. - Но как только встанет на ноги - пусть наверстывает упущенное. Мне нужен внук.
СССР кивнул, не вслушиваясь. Все его мысли были там, в спальне, где Рейх метался в жару по смятым простыням.
☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆
На четвертый день болезни Рейха СССР пришлось отлучиться.
Срочное совещание с военными, невозможно пропустить.
Он вызвал двух горничных - тех самых Марфу и ее племянницу Глашу, молодую девку с крысиными глазками и вечно поджатыми губами.
- Переоденете его, - приказал он. - Рубашка мокрая от пота, так нельзя. И компресс поменяйте на лбу. И покормите. Бульон на кухне, я лично проверил. Ничего туда не добавлять. Поняли?
- Поняли, барин, - Марфа поклонилась, сложив руки на переднике. Глаза ее были опущены, но СССР почувствовал что-то фальшивое в ее голосе. Что-то такое же фальшивое, как улыбка, с которой она подавала Рейху подпорченную еду.
Но времени не было.
Он кивнул и вышел, оставив омегу на попечении тех, кто желал ему смерти.
○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○
Совещание затянулось на весь день. Военные спорили, генералы интриговали, РИ требовал невозможного.
СССР работал, но мысли его были далеко. Что-то грызло его изнутри - смутное, неоформленное предчувствие беды.
Он гнал его от себя, убеждал, что слуги не посмеют ослушаться прямого приказа. Не теперь. Не после того, что случилось с Алексеем.
Он ошибался.л
○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○
В спальне, как только дверь за СССР закрылась, атмосфера изменилась.
Воздух сгустился, стал вязким, как болотная жижа. Марфа распрямилась, и от ее показного смирения не осталось и следа.
- Ну что, Глашка, - произнесла она, глядя на спящего Рейха, - будем обихаживать фашистскую падаль.
Глаша хихикнула.
Она была моложе, но жестокости ей было не занимать - яблочко от яблони.
Рейх спал.
Он был в том тяжелом, болезненном забытьи, когда сознание плавает где-то на грани, а тело не слушается.
Жар снова поднялся к вечеру предыдущего дня, и врач предупредил, что возможен рецидив. Рейх был слаб, как новорожденный котенок.
Марфа подошла к кровати.
Смотрела на бледное лицо с тем особым, смакующим выражением, с каким кошка смотрит на полузадушенную мышь.
- Вставай, - сказала она громко, резко.
Рейх не пошевелился.
- Я сказала - ВСТАВАЙ! - Марфа схватила его за плечо и дернула вверх.
Рейх распахнул глаза.
Мутные, непонимающие, с расширенными от жара зрачками.
Он не понимал, что происходит.
Он только чувствовал грубые руки на своем теле и где-то глубоко внутри, в животном, древнем инстинкте, просыпался ужас.
- Was...? - прошептал он по-немецки. - Was ist...?
- Чего бормочешь, фриц? - Марфа дернула его снова, стаскивая с кровати. - Барин велел переодеть тебя и покормить. Давай, шевели копытами.
Рейх попытался встать.
Ноги подкосились. Он рухнул на пол, ударившись бедром о край прикроватной тумбочьки.
Острая боль прошила тело, но он даже не вскрикнул - только зажмурился и сжал зубы.
- Смотри-ка, падать научился, - засмеялась Глаша. -' Может, и ползать умеешь?
- Давай, давай, :- Марфа наклонилась, схватила Рейха за волосы и потянула вверх. - Вставай, кому говорю! Не притворяйся!
Рейх вскрикнул - тонко, жалобно.
Светлые волосы, спутанные после болезни, намотались на грубые пальцы.
Слезы брызнули из глаз - от боли, от унижения, от бессилия.
- Больно... - прошептал он, путая русские и немецкие слова. - Bitte... nicht... Пожалуйста... не надо...
- Не надо ему! - передразнила Марфа. - А нам надо. Барин приказал.
Она рывком поставила его на ноги.
Рейх покачнулся, но устоял - только потому, что она всё еще держала его за волосы.
гГлаша в это время стягивала с него мокрую от пота рубашку. Не аккуратно, не бережно - грубо дергая, задирая руки, выкручивая запястья.
Ткань затрещала по швам.
- Худой-то какой, - прокомментировала она, глядя на выступающие ребра. - Кожа да кости. И на что только барин позарился?
- На морду смазливую, - хмыкнула Марфа. - А под мордой - гниль фашистская.
Она толкнула Рейха в плечо.
Тот, не ожидав, отшатнулся и снова упал - на этот раз на спину, больно ударившись затылком о ножку кровати.
Перед глазами поплыли круги.
- Ой, упал, - равнодушно заметила Глаша. - Вставай, чего разлегся?
Рейх лежал на полу, не в силах подняться.
Слезы текли по вискам, смешиваясь с потом. Грудь ходила ходуном от хриплого, свистящего дыхания.
Он пытался что-то сказать, но из горла вырывались только обрывки слов - немецкие, русские, всё вперемешку:
- Nicht... bitte... Ich kann nicht... Я не могу... Пожалуйста... geben Sie mir... минуту... nur eine Minute...
- Минуту ей! - фыркнула Марфа. - У нас таких минут для тебя знаешь сколько? Ни одной.
Она наклонилась, схватила его под мышки и рывком вздернула на кровать.
Рейх ударился боком о матрас, застонал. Глаша уже держала чистую рубашку.
- Руки, - скомандовала она.
Рейх попытался поднять руки, но они не слушались.
Слишком слаб.
Слишком измотан.
Тогда Глаша сама схватила его за запястье и дернула вверх так, что хрустнул сустав. Рейх вскрикнул.
- Тише ты! - шикнула Марфа. - Еще услышит кто.
Рубашку натянули кое-как, пуговицы застегнули через одну.
Ворот был перекручен, один рукав вывернут наизнанку. Но им было плевать.
Потом принесли поднос с едой. Тот самый бульон, который СССР лично проверил.
Но Марфа добавила в него соли - много, немерено, целую горсть. И плеснула уксуса.
Для вкуса.
- Кушать подано, - пропела она, ставя поднос на колени Рейху. - Давай, жри. Барин велел.
Рейх смотрел на тарелку мутными глазапм.
Его тошнило от одного запаха еды.
Желудок сжимался в спазме.
Он покачал головой - слабо, едва заметно.
- Nein... Не могу... Bitte... nicht essen...
- Не можешь?! - Марфа схватила ложку, зачерпнула мутную жидкость. - А мы поможем.
Она схватила Рейха за подбородок, сжала так, что рот приоткрылся, и влила ложку бульона.
Рейх закашлялся, замотал головой. Жидкость потекла по подбородку, заливая свежую рубашку.
- Глотай, падаль! - рявкнула Марфа и ударила его по щеке. Не сильно, но унизительно. Звук пощечины разнесся по спальне.
Рейх всхлипнул.
Слезы текли не переставая. Он пытался глотать, но еда - если это можно было назвать едой - обжигала горло солью и уксусом.
Кислота разъедала воспаленную слизистую. Каждый глоток был пыткой.
Марфа влила еще ложку.
И еще.
И еще.
Пока половина тарелки не опустела - остальное разлилось по рубашке, по подушке, по одеялу.
- Вот так, - удовлетворенно сказала она, отставляя поднос. - Покушал. А теперь лежи и не вздумай жаловаться барину. Понял?
Рейх не ответил.
Он лежал на боку, свернувшись в комок, подтянув колени к груди, как зародыш в утробе.
Плечи его вздрагивали.
По щекам текли слезы, смешиваясь с бульоном и потом.
Рубашка, которую ему только что надели, была в желтых жирных пятнах.
Марфа и Глаша переглянулись.
- Компресс еще, - вспомнила Глаша. - Барин велел поменять.
- А, точно, - Марфа взяла с тумбочки полотенце, которое давно высохло и даже не думала смачивать заново. Небрежно бросила его Рейху на лоб. - Готово.
- А синяки? - Глаша кивнула на бледные бедра Рейха, где уже расцветали новые отметины - следы их пальцев. - Заметит барин.
- Скажем - упал. Он же неуклюжий, сам говорил.
И они ушли.
Просто вышли за дверь, оставив Рейха одного - дрожащего, плачущего, в мокрой рубашке, с солью и уксусом на губах.
С новыми синяками на бедрах и плечах. С высохшим компрессом на пылающем лбу.
○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○
СССР вернулся поздно вечером.
Уставший, раздраженный, с головной болью после бесконечных споров.
Он открыл дверь спальни и замер на пороге.
Рейх лежал на боку, лицом к стене. Он не спал - плечи вздрагивали, слышался тихий, едва различимый плач.
Не громкий, не истеричный - такой, каким плачут те, у кого уже нет сил даже на крик.
СССР нахмурился.
Вошел, закрыл за собой дверь.
Подошел к кровати.
- Рейх? - позвал он.
Омега дернулся.
Плечи напряглись, спина выпрямилась неестественно резко, как будто он ожидал удара.
Он вжался лицом в подушку, пытаясь заглушить рыдания, но тело предавало - дрожь была слишком сильной.
- Н-нет... - прошептал он, и голос его был тонким, сломанным, едва слышным. - Nicht... bitte... не... надо... п-пожалуйста...
СССР наклонился ближе, пытаясь расслышать.
- Что? Что ты говоришь?
- Bitte... nicht schlagen... Не бей... Я... я встану... Я могу... nur eine Minute... одну минуту... больно... so weh... пожалуйста... nicht... nicht mehr... прошу...
СССР осторожно положил руку на плечо Рейха.
Тот сжался в комок еще сильнее, и из горла вырвался сдавленный, животный всхлип - звук настолько жалобный, что у альфы сердце пропустило удар.
- Рейх, это я, - сказал он, стараясь говорить как можно мягче. - Это я, СССР. Я не сделаю тебе больно. Слышишь? Посмотри на меня.
Рейх не поворачивался.
Он дрожал крупной дрожью, и каждый всхлип отдавался во всем его теле - худом, измученном, покрытом испариной.
- Ты меня слышишь? - СССР осторожно повернул его лицом к себе.
И замер.
Лицо Рейха было бледным до синевы. Под глазами залегли черные круги - глубже, чем утром. Губы искусны, потрескались. На щеке - красное пятно, след пощечины.
Но хуже всего были глаза.
Мутные, невидящие, с расширенными до предела зрачками. Он смотрел на СССР, но не узнавал его.
Он смотрел сквозь него, в какой-то свой личный кошмар, где все люди были врагами, где каждое прикосновение означало боль.
- Не... надо... - прошептал он, глядя в лицо альфы и не видя его. - Я всё... сделаю... Всё... что скажете... Только... nicht so fest... не так сильно... Bitte... пожалуйста...
СССР почувствовал, как внутри что-то обрывается.
Что-то важное.
Какая-то нить, которая связывала его с этим миром.
Он быстро осмотрел Рейха. Рубашка - свежая, но вся в пятнах.
Он понюхал - соль, уксус, что-то кислое, несвежее. Бульон? Это должен был быть бульон?
Он взял ложку, зачерпнул остатки из тарелки, которая всё еще стояла на тумбочке.
Попробовал.
И тут же выплюнул - с такой силой, что слюна попала на ковер.
- Что за... - он не договорил. Слишком соленое. И кислое. Уксус? Да, уксус. Кто-то добавил уксус в еду больного человека.
Он перевел взгляд на лоб Рейха.
Компресс - сухой, как бумага, даже не влажный.
Он дотронулся до лба - горячий. Жар снова поднимался.
Потом он заметил синяки.
На плече, где Марфа сжимала его, когда тащила с пола. На бедре, где он ударился о тумбочку.
Маленькие, круглые, как от пальцев, на внутренней стороне предплечья - следы того, как Глаша держала его за руку, пока застегивала пуговицы.
СССР всё понял.
Понял без слов.
Понял с такой ясностью, от которой захотелось убивать.
- Они... - голос его сел. - Что они с тобой делали?
Рейх не ответил.
Он только сжал рот, пытаясь сдержать рыдания, но это было невозможно.
Слезы текли по его щекам, капали на подушку, смешиваясь с остатками бульона.
- Тише, - СССР сам не заметил, как его голос изменился. Стал мягче, ниже, успокаивающим. - Тише, не бойся. Это я. Я здесь. Никто тебя больше не тронет. Слышишь? Никто.
Он осторожно, очень осторожно обнял Рейха.
Прижал к себе.
Чувствовал, как тот дрожит, как бешено колотится его сердце, как хрипит дыхание в больных легких.
- Sie haben... они... - забормотал Рейх в его плечо. - Они делали больно... Толкали... За волосы... Ich wollte nicht... Я не хотел упасть... Ноги не слушались... А они... sie haben gezwungen... заставляли есть... Es war so salzig... so sauer... И рубашка... я испачкал... прости... Entschuldigung... Прости...
- Тише, тише, - СССР гладил его по голове, стараясь не задеть те места, где волосы были выдраны клоками. - Ты не виноват. Ты ни в чем не виноват. Они ответят. Клянусь тебе, они ответят.
Рейх всхлипнул еще раз, последний, и затих.
Он израсходовал последние силы.
Сознание снова ускользало, утягивая его в горячечную темноту. Последнее, что он прошептал, было по-немецки:
- Ich will nach Hause... Я хочу домой... Папа... Bitte... Просто домой...
И отключился.
○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○
СССР держал его на руках, баюкая, как ребенка.
Лицо его было каменным, но глаза горели.
Горели таким огнем, какого этот дом не видел никогда.
Он осторожно уложил Рейха на подушки.
Сам сменил рубашку - нашел чистую, мягкую, застегнул аккуратно, бережно.
Сам принес свежую воду, смочил компресс, положил на горячий лоб.
Сам вытер пятна еды с подбородка и шеи.
Сам поправил одеяло.
Потом он вышел в коридор.
Закрыл за собой дверь - тихо, чтобы не потревожить больного.
И только там, в темном коридоре, дал волю ярости.
Кулак впечатался в стену с такой силой, что штукатурка треснула и посыпалась крошкой.
На костяшках выступила кровь. СССР этого даже не заметил.
- Всех, - прошептал он в пустоту. - Я найду каждого. И они заплатят.
Где-то в дальнем крыле дома, в своей каморке, Марфа перекрестилась без всякой причины.
Ей вдруг стало холодно, хотя огонь в печке горел жарко.
Гроза приближалась.
И имя ей было СССР.
Продолжение следует