Глава 4. Волчья стая 🥀

☁️🌫❄️

Дни в Петрограде тянулись, как вязкий кисель.

Холодные, серые, пропитанные сыростью и ненавистью.

СССР пропадал с утра до ночи.

Совещания с отцом, инспекции войск, работа с правительством, бесконечные бумаги. Империя готовилась к чему-то — Рейх не знал, к чему, да его и не посвящали. Он был просто трофеем. Красивой вещью, которую поставили на полку и иногда доставали, чтобы использовать.

По ночам СССР возвращался — уставший, злой, пахнущий табаком, кожей и чужим потом. Брал Рейха молча, грубо, без подготовки. Трахая в кровать, на стол, у стены.

Иногда ему хотелось просто разрядки — он кончал быстро, скатывался и засыпал, даже не взглянув на омегу. Иногда хотел играть — тогда Рейх кричал до хрипоты, а утром не мог встать с постели.

Но дни... дни были хуже ночей.

Ночью был только СССР. Один хищник. Днем была стая.

○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○

Слуги ненавидели его.

Рейх чувствовал это кожей каждый раз, когда выходил из спальни. Горничные поджимали губы, глядя сквозь него, как сквозь пустое место. Лакеи позволяли себе усмешки за спиной. Повара демонстративно гремели посудой, стоило ему появиться на пороге кухни.

«Фриц», — шипели за его спиной.
«Немецкая подстилка», — шептались в коридорах.
«Ходит тут, воздух поганит».

Он слышал всё.

Каждое слово.

Каждый вздох ненависти.

И делал вид, что не слышит. Ходил с прямой спиной, с вежливой полуулыбкой на разбитых губах. Здоровался. Благодарил. Старался быть незаметным, не создавать проблем.

Это не помогало.

○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○

Первое время он пытался есть за общим столом, когда СССР не было. Быстро понял — не стоит.

Еда, которую ему подавали, была... особенной.

Суп — пересоленный до горечи, с плавающими в нем комьями муки.

Хлеб — черствый, с зелеными пятнами плесени, аккуратно срезанными, чтобы не сразу заметил.

Мясо — с душком, такое, что даже собаки во дворе побрезговали бы.

Чай — едва теплый, мутный, с осадком на дне.

Однажды в каше он нашел дохлую муху. В другой раз — окурок, вдавленный в картофельное пюре.

Он не жаловался.

Кому?

СССР?

Тот только расхохочется и скажет: «Не нравится — не жри. Подохнешь — другого пришлют».

РСФСР?

Тот смотрит на него с брезгливым любопытством, как на редкое насекомое, но помогать не станет.

Российская Империя?

Тот сам смотрит сквозь него, как на инкубатор для будущего внука.

Рейх молчал. Давился. Ел что дают, потому что голод был сильнее гордости.

○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○

Но голод был не самым страшным.

Хуже были «случайности».

Рейх был ловким.

Всегда был.

В детстве танцевал на балах, фехтовал, ездил верхом. Его тело помнило грацию и точность движений.

Но здесь... здесь всё шло не так.

В первый раз он «споткнулся» на лестнице. Ступенька оказалась натерта воском — так, что нога поехала, и он кубарем скатился вниз, пересчитывая ребрами мраморные ступени. Пролежал внизу минут десять, пытаясь отдышаться. Мимо прошла горничная, перешагнула через его вытянутую руку и даже не замедлила шаг.

— Осторожнее надо быть, барин, — бросила она через плечо. — Полы скользкие.

Рейх поднялся сам. Болел бок. На следующий день там расцвел огромный лиловый синяк. СССР ночью увидел его, провел пальцами, надавил.

— Откуда?

— Упал. С лестницы.

СССР хмыкнул.

— Неуклюжий. Смотри под ноги.

И всё. Даже не спросил, нужен ли врач.

○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○

Через три дня он «случайно» опрокинул на себя чайник с кипятком. Чайник стоял на краю стола в гостиной, куда его пригласили выпить чаю РСФСР и какие-то офицеры. Рейх потянулся за сахарницей, и чайник полетел. Кипяток ошпарил бедро, прожигая тонкую ткань брюк.

Рейх вскрикнул, отшатнулся. Офицеры заржали. РСФСР даже бровью не повел.

— Экий ты неуклюжий, Рейх, — протянул он лениво. — Весь в ожогах скоро будешь. Ступай, переоденься. И пришли кого-нибудь убрать тут.

Рейх вышел, прихрамывая. В коридоре прислонился к стене, пережидая волну боли. Ожог пульсировал, кожа вздулась волдырями. Он сам добрел до спальни, сам нашел какую-то мазь в аптечке, сам перевязал.

СССР ночью заметил повязку.

— Что на этот раз?

— Кипяток. Случайно.

Альфа поморщился, но ничего не сказал. Только трахал в ту ночь особенно осторожно, стараясь не задевать обожженное бедро. Рейх был благодарен хотя бы за это.

○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○

Неделя шла за неделей. «Случайности» продолжались.

Тяжелая картина сорвалась со стены в коридоре, когда он проходил мимо. Ударила по плечу, рассекла кожу.

Ковер в библиотеке оказался подвернут — Рейх запнулся, упал лицом вниз, разбил губу (снова) и ушиб колено.

Дверь в его комнату «случайно» запирали снаружи, и он часами сидел в темноте, пока кто-нибудь не соблаговолит открыть.

Его одежду «по ошибке» отдавали в стирку с чем-то едким, и ткань истончалась, расползалась по швам. Он ходил в заштопанных рубашках, похожий на обедневшего аристократа.

Вода в его графине часто была мутной, с привкусом железа. Он пил, потому что жажда была сильнее брезгливости.

Каждый день был боем.

Боем без оружия, без союзников, без надежды на победу. Боем за то, чтобы просто выжить до вечера, до возвращения СССР, который хотя бы... хотя бы смотрел на него. Пусть с ненавистью, пусть с презрением — но смотрел. Видел. Признавал его существование.

Днем он был невидимкой. Пустым местом. Мишенью для плевков — пока что фигуральных.

○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○

Это случилось в один из особенно серых, промозглых дней.

СССР уехал с инспекцией в приграничные войска на три дня. РСФСР отбыл по каким-то своим делам. Рейх остался в резиденции один. Совсем один, среди слуг, которые его ненавидели.

Первый день он провел в спальне, притворившись больным. Не выходил. Не ел — боялся того, что могут принести.

На второй день голод выгнал его.

Он спустился на кухню, надеясь найти хотя бы корку хлеба.

Повар — огромный, краснолицый мужик с руками-лопатами — стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Пахло вкусно — мясом, овощами, специями. У Рейха засосало под ложечкой.

— Простите, — тихо сказал он с порога. — Не могли бы вы дать мне что-нибудь поесть?

Повар медленно обернулся. Маленькие глазки оценивающе прошлись по худой фигуре омеги.

— Для господ готовлю, — буркнул он. — Не для фашистских выблядков.

Рейх сглотнул.

— Я... я просто прошу немного. Что угодно. Хлеба.

Повар сплюнул в сторону.

— Вон миска собачья стоит. Можешь доесть, если пес не побрезгует.

Рейх посмотрел на миску у черного хода.

Там действительно лежали объедки — кости, заветренная каша, что-то склизкое и непонятное. Рядом сидел огромный лохматый пес и смотрел на него настороженно.

Омега развернулся и вышел. Спина прямая, подбородок вздернут. За дверью он прижал руку ко рту, подавляя рвотный позыв. Не от голода. От унижения.

○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○

На третий день он сорвался.

Весь день он просидел в спальне, глядя в окно на серое небо. Дождь стучал по стеклу. В животе урчало так, что больно было дышать. Он похудел за эти недели — одежда висела мешком, ребра выпирали еще сильнее.

Вечером горничная принесла «ужин» — тарелку с чем-то, что отдаленно напоминало суп. Жидкое, водянистое, с плавающими в нем серыми разводами. И кусок хлеба, твердый как камень, с явственными следами плесени по корке.

Она поставила поднос на стол и, не глядя на Рейха, вышла. Он слышал, как она фыркнула, закрывая дверь.

Рейх сел за стол.

Смотрел на тарелку.

На хлеб.

На мутную жижу.

Взял ложку. Зачерпнул. Поднес ко рту. Запах ударил в нос — что-то кислое, несвежее, тошнотворное. Его желудок сжался в спазме.

Он отложил ложку.

Взял хлеб.

Попытался откусить.

Зубы скользнули по твердой корке, внутри хлеб был липким и пах плесенью. Он жевал, и его мутило. Слезы навернулись на глаза — сами, непрошено.

Он жевал и глотал. Жевал и глотал. Потому что есть хотелось до безумия. Потому что другого не дадут.

А потом он не выдержал.

Хлеб выпал из пальцев. Ложка звякнула о край тарелки. Он уронил лицо в ладони и заплакал. Тихо, беззвучно, вздрагивая всем телом. Слезы текли сквозь пальцы, капали на скатерть, оставляя темные пятна.

Он хотел домой.

Господи, как он хотел домой.

В Берлин.

К отцу.

К Веймару.

Туда, где на него не смотрели как на грязь под ногтями. Где еда была просто едой, а не орудием пытки. Где можно было ходить по коридорам, не ожидая удара из-за угла.

Он хотел, чтобы это прекратилось. Всё. Война. Ненависть. Боль. Унижения. Бесконечные ночи под чужим телом. Бесконечные дни в пустоте.

Он хотел проснуться и обнаружить, что всё это — просто страшный сон. Что ему снова двадцать, он в своей комнате в Берлине, за окном солнце, и Веймар стучит в дверь, зовет завтракать.

Но это был не сон.

Это была его жизнь теперь.

○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○

Он плакал долго. Пока не кончились слезы. Пока не заболела голова и не заложило нос. Пока в груди не осталось ничего, кроме тупой, ноющей пустоты.

Потом он встал, пошатываясь. Подошел к кровати. Забрался под одеяло с головой, как в детстве, когда прятался от грозы. Свернулся в комок, подтянув колени к груди. Обхватил себя руками.

Под одеялом было темно и душно. Пахло им самим — хвоей, орехами, чем-то сладким, почти выветрившимся за эти недели. И еще — СССР. Его запах въелся в подушки, в простыни, в само дерево кровати. Мускус, табак, металл.

Рейх уткнулся носом в подушку, пахнущую альфой, и заплакал снова. Тихо, жалобно, как побитый щенок.

— Папа... — прошептал он в ткань. — Папа, забери меня... Пожалуйста... Я больше не могу...

Германская Империя не мог его слышать. Он был за сотни километров, в Берлине, и даже не знал, что его младший сын умирает здесь — медленно, по кусочкам, день за днем.

Рейх плакал, пока не провалился в тяжелое, беспокойное забытье. Во сне он снова падал с лестницы. Снова обжигался кипятком. Снова давился гнилым хлебом. И чьи-то руки тянулись к нему из темноты — грубые, чужие, без лиц.

Он проснулся среди ночи от собственного крика. В комнате было темно и холодно. Камин погас.

Он лежал, глядя в потолок, и слушал, как дождь стучит по стеклу. Где-то далеко, за стенами резиденции, выла собака.

Рейх закрыл глаза и снова натянул одеяло на голову. Там, в темноте и духоте, было немного спокойнее. Как в коконе. Как в могиле.

Он не заметил, как снова заснул.

А на следующее утро вернулся СССР. Увидел осунувшееся, бледное лицо омеги, темные круги под глазами, дрожащие руки. Нахмурился.

— Ты заболел?

Рейх покачал головой.

— Нет. Просто... плохо спал.

СССР смотрел на него долго, изучающе. Что-то мелькнуло в его глазах — тень чего-то, похожего на беспокойство. Но он быстро отвел взгляд.

— Приведи себя в порядок. Вечером ужин с отцом. Важные гости. Ты должен выглядеть... презентабельно.

— Хорошо, — тихо ответил Рейх.

СССР вышел, даже не спросив, ел ли он эти три дня. И Рейх остался один — с синяками под глазами, с голодной резью в животе, с пустотой внутри.

Но он хотя бы выжил.

Снова.

На сколько еще хватит сил — он не знал.

Продолжение следует 🤐....

Вот и продолжениеееееееееееееееееееееееее....🤗
надеюсь вам понравилось , мне кажется или я чуть перебарщиваю?🤔но если вам норм то напишите в комменты , и да комментарии и звёздочки и вправду мотивирует😉