Глава 8. На грани...

Ночь тянулась бесконечно, как четвертый год войны.

Врач колдовал над Рейхом до глубокой темноты - банки, горчичники, микстуры, камфара, кислородная подушка. Старик делал всё, что умел, но лицо его оставалось мрачным. Слишком поздно. Слишком запущено. Слишком истощен организм.

- Если доживет до утра, - сказал он на прощание, - будет жить. Если нет... готовьтесь к худшему.

СССР кивнул, не проронив ни слова.

Проводил врача до дверей, вернулся в спальню и сел у кровати. Он не спал всю ночь.

Рейх горел в лихорадке. Жар поднимался до сорока одного, кожа стала сухой и горячей, как печной изразец.

Он больше не дрожал - лежал неподвижно, раскинувшись на смятых простынях, и дышал так, словно каждый вдох был последним. Хриплое, клокочущее дыхание, с бульканьем в груди. Розоватая пена на губах - жидкость в легких.

Он бредил.

- Мама... - шептал он по-немецки, и голос его был тонким, детским, ломающимся. - Мама, не уходи... Пожалуйста... Я буду хорошим... Я выучу все уроки... Только не уходи...

Германская Империя никогда не рассказывал о матери Рейха. Она умерла, когда мальчику было четыре года.

Послеродовая горячка.

Рейх не помнил ее лица, только запах - лаванда, корица, тепло. И голос, который пел колыбельные на ночь.

В бреду он звал ее.

Тянул руки в пустоту.

Плакал, не просыпаясь.

- Мама... мамочка... мне больно... Забери меня... Пожалуйста...

СССР сидел рядом, сжимая его пальцы, и чувствовал, как что-то внутри него трещит и ломается, как лед на весенней реке.

□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□□

Потом бред сменился другим.

- Веймар... - звал Рейх. - Веймар, где ты?.. Не оставляй меня... Они опять пришли... Эти люди... Они делают мне больно... Веймар, помоги...

Он говорил о плене.

О том времени, когда его, молодого, красивого омегу, схватили в окопах и держали в подвале три недели.

Три недели ада. Его насиловали каждый день, по очереди, иногда по несколько человек сразу. Его били, жгли сигаретами, заставляли стоять на коленях на битом стекле.

Его морили голодом, поили грязной водой, заставляли вылизывать сапоги.

Веймар нашел его, выкупил, вытащил.

Но те три недели остались внутри навсегда - гноящейся раной, которая никогда не заживет.

- Не трогайте меня... - стонал Рейх, вжимаясь в подушку. - Пожалуйста... Я сделаю всё, что скажете... Только не надо... Не надо опять... Пожалуйста... Я буду послушным... Я буду хорошей шлюхой... Только не бейте...

СССР зажмурился.

Перед глазами встали те шрамы на спине Рейха.

Ожоги на бедрах.

Старые, давно зажившие, но всё еще видимые.

Следы чужой жестокости.

А он, СССР, добавил к ним новые.

Свои собственные.

Он, который поклялся защищать слабых.

Он, который считал себя справедливым.

Он делал с ним то же самое. То же самое, что те безымянные ублюдки в окопах.

От этой мысли его замутило. Он встал, подошел к окну, распахнул створку.

Морозный воздух ударил в лицо, но не принес облегчения. Тошнота не проходила.

- Прости, - прошептал он, не оборачиваясь. - Прости меня.

Но Рейх не слышал. Он был где-то далеко, в своем лихорадочном аду.

□○□○□○□○□○□○□○□○□○□○□○□○□○□○□○□○□○□○□○□○□○□

Ближе к рассвету ему стало хуже.

Дыхание превратилось в сплошной хрип. Грудь вздымалась с трудом, как будто на ней лежал камень.

Губы посинели - кислорода не хватало. Пульс стал нитевидным, едва прощупывался на тонком запястье.

СССР вызвал врача снова.

Старик пришел, взглянул на Рейха и покачал головой.

- Уходит, - тихо сказал он. - Легкие заполняются жидкостью. Я могу попробовать кровопускание, но... - он развел руками. - Чудес не бывает. Готовьтесь.

- НЕТ! - рявкнул СССР так, что стекла задрожали. - Он не умрет! Слышите?! Не умрет! Делайте что угодно! Режьте, колите, жгите - но вытащите его!

Врач отшатнулся.

Таким он СССР еще не видел - бешеный, с красными глазами, с трясущимися руками.

Альфа, который никогда не показывал слабости, сейчас был на грани истерики.

- Я попробую, - пробормотал врач. - Но ничего не обещаю.

Он снова взялся за работу.

Банки, горчичники, растирания, кислород. Камфара под кожу.

Горькие микстуры, которые Рейх уже не мог глотать - жидкость вытекала из угла рта.

Врач вливал лекарство через трубочку, массировал горло, заставляя сглатывать.

СССР не отходил ни на шаг. Он держал Рейха за руку, говорил с ним, хотя не был уверен, что омега слышит.

- Ты не умрешь, - повторял он. - Слышишь меня? Ты не умрешь. Я запрещаю. Это приказ. Ты должен жить. Ты нужен мне. Ты... ты нужен мне, черт возьми!

Слова вырывались сами, без контроля, без цензуры. Он сам не знал, правда ли это.

Но в этот момент, глядя на умирающего Рейха, он чувствовал, что это правда.

Он нужен ему.

Не как трофей.

Не как тело для удовлетворения похоти.

Не как инкубатор для наследника.

Просто нужен.

○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○

К утру Рейх всё еще дышал.

Хрипло, с трудом, но дышал.

Врач, совершенно измотанный, измерил температуру.

- Тридцать девять и пять, - сказал он устало. - Жар спадает. Медленно, но спадает. Если продержится так до вечера, возможно, выкарабкается.

СССР выдохнул.

Он и не заметил, что всё это время сам почти не дышал.

- Спасибо, - сказал он врачу. - Я ваш должник.

Старик махнул рукой.

- Не мне спасибо говорите. Ему, - он кивнул на Рейха. - Он борется. Я таких живучих редко видел. Другой бы на его месте еще вчера помер. А этот цепляется за жизнь, как... как не знаю кто. Как зверь загнанный.

СССР кивнул.

- Он и есть зверь, - тихо сказал он. - Только раненый. И загнанный.

Врач ушел, оставив лекарства и инструкции.

СССР остался один. Он сидел у кровати и смотрел, как серый утренний свет медленно заполняет комнату.

Снег за окном перестал падать. Ветр стих. Мир замер, словно тоже ждал - выживет или нет.

Рейх больше не бредил.

Он просто спал - глубоким, тяжелым сном, похожим на кому. Лицо его было белым как мел, но синева с губ ушла.

Дыхание всё еще хрипело, но уже не так страшно, как ночью.

СССР наклонился и, сам не зная зачем, поцеловал его в лоб. Губы обожгло жаром.

- Живи, - прошептал он. - Пожалуйста. Живи.

◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇

Утром пришел РСФСР.

Вошел без стука, как обычно, но замер на пороге, увидев брата.

СССР сидел на полу у кровати, привалившись спиной к матрасу.

Глаза красные, воспаленные.

Одежда помята.

Волосы всклокочены.

Он не спал всю ночь.

- Ну и видок у тебя, - присвистнул РСФСР. - Ты что, вообще не ложился?

- Нет, - голос СССР был сухим, как наждак.

- Как он? - РСФСР кивнул на Рейха.

- Плохо. Воспаление легких. Двустороннее. Всю ночь между жизнью и смертью.

РСФСР подошел ближе, взглянул на бледное лицо Рейха.

Тот лежал неподвижно, как фарфоровая кукла - красивая, хрупкая, почти неживая.

- Выкарабкается?

- Должен.

- А если нет?

СССР поднял на брата тяжелый взгляд.

- Тогда я сожгу этот город дотла, - сказал он ровно, без эмоций. - Я сгною каждого, кто его травил. Каждого слугу, каждую горничную, каждого повара. Я найду их всех. И они заплатят.

РСФСР присвистнул снова, но уже без насмешки.

- Да ты влюбился, братец.

СССР не ответил.

Он отвернулся к окну, где занимался хмурый зимний рассвет.

- Иди, - сказал он глухо. - У меня дела. И скажи отцу, что меня не будет на совещании. Я останусь здесь.

- Ты же не серьезно?

- Я. Останусь. Здесь.

РСФСР понял, что спорить бесполезно.

Он развернулся и вышел, закрыв за собой дверь.

В коридоре он остановился, покачал головой.

- Ну и дела, - пробормотал он себе под нос. - Кажется, наш ледяной альфа наконец-то растаял. И кто бы мог подумать, что из-за этого.

◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇

День прошел как в тумане.

СССР не отходил от кровати. Он сам менял компрессы на горячем лбу Рейха.

Сам поил его с ложки бульоном, который принес с кухни, лично проверив каждую каплю. Сам переодевал его, когда рубашка промокала от пота насквозь.

Слуги заглядывали в спальню с опаской, боясь гнева хозяина.

Новость о том, что СССР не спал всю ночь и угрожал сжечь город, разнеслась по дому мгновенно. Теперь они боялись. Очень боялись.

К вечеру жар спал до тридцати восьми. Рейх открыл глаза.

Это произошло внезапно.

Просто в какой-то момент СССР поднял голову и увидел, что светло-голубые глаза смотрят на него.

Мутные, затуманенные, но - открытые.

Живые.

- Рейх? - альфа подался вперед. - Ты меня слышишь?

Рейх моргнул.

Медленно, как сова.

Губы шевельнулись.

- Где... - голос был едва слышным, сиплым. - Где я?

- Дома, - ответил СССР. - Ты дома. В спальне. Ты заболел. Но теперь всё будет хорошо. Ты поправишься.

- Дома... - повторил Рейх.

В его глазах мелькнула тень недоумения.

Дом.

Это слово не вязалось с этим местом. С этой комнатой. С этим человеком.

Но спорить не было сил.

Он закрыл глаза и снова провалился в сон - на этот раз спокойный, без бреда и кошмаров.

СССР сидел рядом и смотрел на него.

И впервые за долгое, очень долгое время на его лице появилось что-то, похожее на надежду.

◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇◇

Ночью он лег рядом с Рейхом в кровать.

Не для того, чтобы взять его - об этом не могло быть и речи.

Просто чтобы быть рядом.

Чувствовать тепло его тела, слышать его дыхание - пусть хриплое, но живое.

Он обнял омегу осторожно, как хрупкую драгоценность.

Прижал к себе.

Уткнулся носом в его волосы, которые пахли хвоей и болезнью, но всё еще хранили тот самый, родной уже аромат.

- Прости меня, - прошептал он в эти светлые волосы. - Прости за всё. Я не знал. Я не понимал. Но теперь... теперь всё будет иначе. Я обещаю.

Рейх не ответил.

Он спал.

Но где-то глубоко внутри, в том месте, где еще теплилась воля к жизни, эти слова осели.

Как семена в мерзлой земле.

И когда-нибудь, возможно, дадут всходы.

Продолжение следует... ◇