Глава 7. Лед и пламя🔥

Утро началось серым, холодным, безнадежным. За окнами выл ветер, швыряя в стекло колючий снег.

В камине едва теплились угли - слуги «забыли» подбросить дров в спальню немецкого омеги.

Рейх проснулся с трудом.

Голова была тяжелой, как свинцовая гиря.

В горле саднило, в груди при каждом вдохе что-то хрипело и булькало. Он попытался сесть, и комната поплыла перед глазами - стены, потолок, темные портьеры, всё закружилось в медленном, тошнотворном вальсе.

Он замер, вцепившись в край матраса. Переждал головокружение. Потом медленно, очень медленно спустил ноги на пол.

Холод.

Даже через ковер, даже через шерстяные носки холод пробирался в кости. Рейха знобило. Он накинул халат поверх ночной рубашки, но дрожь не проходила. Зубы выбивали мелкую дробь.

Он не должен болеть. Не имеет права. СССР не терпел слабости. Если Рейх покажет, что болен, будет только хуже.

Альфа решит, что он притворяется, чтобы избежать супружеских обязанностей, и накажет.

Поэтому Рейх, собрав все силы, умылся ледяной водой из кувшина (горячую слуги не приносили уже давно), оделся, причесался. Руки не слушались. Пальцы были белыми и негнущимися. В зеркале отражалось лицо, похожее на посмертную маску, - белое, с синими тенями под глазами, с потрескавшимися губами.

- Я здоров, - прошептал он своему отражению. - Я здоров. Я справлюсь.

Отражение не ответило. Оно смотрело на него с тем же укором, что и всегда.

○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○

СССР работал в кабинете с самого утра. Горы бумаг, доклады, карты, шифровки. Империя готовилась к чему-то - он не посвящал Рейха в детали, но напряжение висело в воздухе. Альфа был раздражен, зол и невыспавшийся.

Когда Рейх вошел с подносом (чай - единственное, что он мог предложить, потому что на кухню его не пускали, а слуги снова «забыли» принести завтрак в кабинет), СССР даже не поднял головы.

- Поставь, - буркнул он. - И не мешай.

Рейх поставил поднос на край стола. Руки дрожали, чашка звякнула о блюдце.

СССР поднял глаза.

- Что с тобой? Руки трясутся. Пил с утра?

- Нет. Просто холодно.

- Холодно ему, - передразнил альфа. - Топили же. Иди, принеси еще бумаги из архива. Папки с грифом «секретно», на верхней полке. Живо.

Рейх кивнул и вышел.

Архив был в подвале.

В сыром, холодном подвале, где по углам росла плесень, а с потолка капала вода. Он спустился по скользким ступеням, держась за стену - головокружение снова накатило. В висках стучало. Глаза застилала мутная пелена.

Он нашел нужные папки, взял их (тяжелые, килограммов пять, не меньше) и потащил наверх. На полпути по лестнице ему пришлось остановиться - сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Дыхание со свистом вырывалось из легких.

- Быстрее! - рявкнул СССР из кабинета. - Я час ждать буду?!

Рейх стиснул зубы и пополз дальше.

○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○

К полудню он был уже никакой.

Он сидел в углу кабинета на жестком стуле - СССР велел ему быть под рукой на случай, если понадобится что-то подать или принести. Рейх сидел тихо, как мышь, стараясь даже дышать через раз, чтобы не раздражать альфу.

Но тело предавало.

Сначала его начало трясти - мелко, противно, неостановимо. Он обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь, но она только усиливалась. Потом стало жарко. Очень жарко. Кровь словно вскипела в венах, кожа горела, щеки покрылись лихорадочным румянцем. Пот выступил на лбу, на висках, на шее.

А потом снова холод.

Ледяной, пробирающий до костей, такой, что больно было дышать.

СССР не замечал.

Он был погружен в бумаги, что-то черкал, ругался сквозь зубы, рвал неудачные варианты писем. Рейх был для него лишь предметом интерьера - полезным, когда нужен, невидимым, когда нет.

- Принеси кофе, - бросил он, не поднимая головы.

Рейх встал.

Ноги подкосились.

Он ухватился за спинку стула, переждал приступ слабости, и пошел. На ватных, непослушных ногах. По коридору. На кухню. Там повар снова сплюнул при виде него и сунул в руки поднос с одной чашкой - даже не предложив кофе самому Рейху.

Обратно.

Коридор.

Дверь.

Кабинет.

Поставить поднос.

Не уронить.

Чашка звякнула, кофе плеснулся на блюдце. СССР поднял глаза, нахмурился.

- Криворукий, - процедил он. - Даже кофе подать нормально не можешь. Вытри.

Рейх вытер.

Руки дрожали.

Тряпка, которой он промокал лужу, стала коричневой от кофе.

- Сядь и сиди тихо, - приказал СССР. - Не путайся под ногами.

Рейх сел.

И снова началась пытка жаром и холодом.

○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○

К вечеру всё стало хуже.

Кашель начался незаметно - сначала просто першило в горле, потом захотелось откашляться. Рейх сдерживался как мог, прикрывая рот ладонью, глотая рвущийся наружу звук. Но сдержать кашель невозможно. Первый же приступ согнул его пополам - сухой, лающий, раздирающий горло. Он кашлял и кашлял, не в силах остановиться, слезы текли из глаз, грудь горела огнем.

СССР оторвался от бумаг, раздраженно глядя на согнувшегося в три погибели омегу.

- Тихо! - рявкнул он. - У меня голова раскалывается от твоего кашля! Заткнись или выйди вон!

Рейх попытался ответить, но не смог - новый приступ кашля скрутил его с новой силой. Он зажимал рот обеими руками, но звук все равно прорывался - хриплый, влажный, больной.

- Я сказал - ВОН! - СССР треснул кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула. - Что ты ржешь, как лошадь?! Иди в спальню и не выходи, пока не перестанешь!

Рейх встал, шатаясь.

Пошел к двери.

По пути задел стул - тот с грохотом упал. СССР выругался по-русски, длинно и грязно.

- Да что с тобой сегодня?! - он вскочил, схватил Рейха за плечо, развернул к себе. - Ты специально?! Решил меня извести?!

Рейх поднял на него глаза - мутные, лихорадочно блестящие, с расширенными зрачками. Губы шевелились, но слов не было слышно.

- Что? - СССР встряхнул его. - Что ты там шепчешь?!

- Я... - голос Рейха был хриплым, едва слышным. - Я не... я просто...

Договорить он не успел.

Ноги подкосились, и он начал оседать на пол. СССР едва успел подхватить его, не дав рухнуть лицом вниз.

- Эй! - рявкнул альфа. - Эй, ты чего? Притворяешься?!

Рейх не отвечал.

Он висел на руках СССР безвольной куклой, голова запрокинулась, обнажая бледную шею с багровыми засосами. Дыхание было хриплым, неровным, со свистом.

И только теперь СССР заметил.

Заметил, какой Рейх горячий.

Даже через одежду чувствовался жар, как от печки. Заметил, какой он бледный - не обычная аристократическая бледность, а восковая, мертвенная, с синевой на губах и под глазами. Заметил, как дрожат его ресницы, как испарина покрывает лоб и виски, как мелко-мелко трясутся пальцы.

- Ты... - альфа запнулся. - Ты что, реально болен?!

Рейх не ответил.

Он был в полубессознательном состоянии, где-то на грани между явью и горячечным бредом. Губы шевелились беззвучно.

СССР подхватил его на руки - впервые за всё время не грубо, а... бережно? - и понес в спальню. Омега весил пугающе мало. Острые кости выпирали даже через одежду. Он был легким, как ребенок, и это открытие почему-то ударило альфу сильнее, чем он ожидал.

○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○

В спальне СССР уложил Рейха на кровать. Тот сразу свернулся в комок, подтянул колени к груди, зарылся лицом в подушку. Его трясло - крупная, неостановимая дрожь била всё тело.

- Боже... - выдохнул СССР. - Да ты ледяной.

Он стянул с кровати второе одеяло, укрыл омегу. Потом подошел к камину, который едва теплился, и выругался снова - на этот раз на слуг.

- Ско-ты, - процедил он. - Дров не подложили. Сговорились все.

Он сам, своими руками, разжег огонь. Подбросил дров, раздул пламя. Потом вернулся к кровати, сел на край, положил тяжелую ладонь на лоб Рейха.

Горячий.

Как утюг.

Градусов сорок, не меньше.

- Почему ты не сказал? - спросил он, хотя знал ответ. Потому что боялся. Потому что он, СССР, сам создал атмосферу, в которой признаться в слабости было смерти подобно. Потому что еще вчера он сам говорил: «Не ной, не притворяйся, терпи».

Рейх что-то пробормотал в ответ - неразборчиво, на смеси немецкого и русского. СССР наклонился ближе.

- Что?

- ...не притворяюсь... - прошелестел омега. - ...не бей... пожалуйста... я справлюсь... я встану... только... только минуту...

И потерял сознание.

СССР сидел неподвижно, глядя на это бледное, осунувшееся лицо. В груди ворочалось что-то тяжелое, незнакомое, пугающее. Он не мог дать этому название. Не хотел давать.

Он встал, подошел к двери, рывком распахнул ее.

- Врача! - рявкнул он в коридор. - Живо! И если через десять минут его здесь не будет, я лично выпорю каждого десятого слугу в этом доме! ВЫПОРЮ ДО СМЕРТИ!

В коридоре загремели шаги, кто-то побежал исполнять приказ. СССР захлопнул дверь и вернулся к кровати.

Рейх лежал, не двигаясь.

Дышал тяжело, с хрипами и свистом.

На губах выступила розоватая пена - плохой знак. Очень плохой. Воспаление легких, понял СССР. Двустороннее, судя по хрипам. Запущенное.

Он сел рядом, взял холодную, безвольную руку омеги в свою ладонь. Пальцы Рейха были как ледышки. СССР сжал их, пытаясь согреть.

- Дурак, - прошептал он. - Почему ты молчал? Почему терпел?

Ответа не было.

Только хриплое дыхание и дрожь, сотрясающая худое тело.

○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○○

Врач пришел через пятнадцать минут - старый, седой, с саквояжем, полным инструментов и лекарств. Он осмотрел Рейха - послушал грудь, измерил температуру, проверил пульс. Лицо его становилось всё мрачнее.

- Двустороннее воспаление легких, - сказал он наконец. - Запущенное. Организм истощен, обезвожен, плюс нервное истощение. Вы, батюшка, когда его в последний раз нормально кормили?

СССР молчал.

Он не знал.

Он не замечал.

Он был занят - работа, войска, правительство, отец.

А его супруг умирал у него под боком, и он даже не обратил внимания.

- Я... - он запнулся. - Я не знаю.

- Понятно, - врач вздохнул. - Ну что ж. Будем лечить. Но шансов мало. Слишком слаб. Если до утра не спадет жар, боюсь, не выживет.

СССР побледнел. По-настоящему побледнел - так, что врач удивленно на него посмотрел.

- Делайте всё, что нужно, - сказал альфа глухо. - Всё, что угодно. Я заплачу любые деньги. Принесите лучшие лекарства. Я достану их хоть из-под земли.

Врач кивнул и принялся за работу.

А СССР остался сидеть у кровати, держа Рейха за руку, и впервые за много лет чувствовал что-то, отдаленно напоминающее страх.

И вину. Тяжелую, удушающую вину, которая давила на грудь так, что было трудно дышать.

Ночь обещала быть долгой.

А Рейх всё шептал в бреду - по-немецки, по-русски, мешая слова:

- Папа... Веймар... заберите меня... я хочу домой... пожалуйста... я больше не могу... не бейте... я не притворяюсь... холодно... как холодно...

СССР слушал.

И в его глазах, впервые за много лет, что-то блестело.

Что-то, похожее на слезы.

Продолжение следует...