Том 1 Глава 14

Глава 14

В лаборатории стояла тишина — густая, натянутая, как плёнка над кипящим раствором.

Свет падал сверху ровными квадратами, вырезая холодные полосы на полу.

И в центре — камера для культивации, закрытая матовым стеклом.

Сегодня должно было родиться то, что Кайана ждала больше года.

Она была здесь первой. Потому что ничто в её жизни не значило столько, сколько эксперименты.Это был проект «Серпентобета».

Кайана стояла у камеры, неподвижная, как статуя.

Длинные чёрные волосы падали на белый халат, а глаза горели в полумраке болезненным блеском. Она не моргала. Она не дышала глубоко.

Она смотрела на зарождающееся существо как на произведение искусства, созданное из хаоса генетических фрагментов.

— Покажи себя... — прошептала она. — Давай же.

Стекло дрогнуло. Внутри, под слоями геля, что-то шевельнулось.

Кайана шагнула ближе, пальцами касаясь холодной поверхности.

Это движение в ней было почти материнским — но извращённым, болезненным, рождённым манией, а не любовью.

Гель разошёлся.

Первый вскрик — короткий, резкий — разорвал тишину.

Существо вытянулось, как мокрая новорождённая птица, и хрипло вдохнуло.

Кайана улыбнулась.

— Живая.

Ассистенты вошли только после этого.

Она позволила им только одно: разрезать гель и вынуть образец на стерильную поверхность.

Лисара впервые открыла рот — даже не подросток, не ребёнок, а что-то беспомощное, маленькое.

Слабо шевельнула зачаточными крыльями. Попыталась согнуть пальцы.

Именно в этот момент Кайана наклонилась к ней так близко, что их лица почти соприкоснулись.

— Ты будешь важной ступенью, — сказала она тихо

— Может быть, ты умрёшь завтра. Может — через час.

Но если выживешь... я сделаю из тебя нечто стоящее.

В голосе не было ласки. Была только жажда результата.

И в ту же минуту, когда Лисара попыталась вдохнуть ещё раз, Кайана уже отдавала первые команды:

— Закрепить. Обработать ткани. Сделать первичную биопсию сейчас. Я хочу видеть, как регенерация пойдёт под нагрузкой.

Это было её «добро пожаловать в мир». Не слово поддержки. А приказ вскрыть.

Ассистенты переглянулись — никто не осмелился возразить. Металл инструментов мягко звякнул, когда их подали Кайане.

Она даже не делегировала — сама склонилась над крошечным телом.

Лисара тянула воздух неровно, грудная клетка дрожала маленькими толчками.

Она не умела плакать, не умела сопротивляться, не знала, что такое боль.

Но её тело реагировало — сокращением мышц, судорожным вздрагиванием, тихим, едва слышным сипом.

Кайана двигалась филигранно.

Каждый надрез — точный, быстрый, будто заранее прорисованный в мыслях. Она изучала не ребёнка. Она изучала формулу. Свою формулу.

— Неверные углы роговых дуг... — бормотала она, словно комментируя чей-то проект.

— Перепонки формируются быстрее, чем ожидалось... интересно...

— Ткани реагируют на световые импульсы?.. замечательно.

Ассистенты молчали. Они видели кровь. Кайана — данные.

Когда вскрытие дошло до пикового момента, Лисара резко выгнулась — как струна, как провод под высоким напряжением — и обмякла.

Кайана остановилась. Её пальцы зависли в сантиметре от раны. В глазах появилась мысль, быстрый просчёт, тревога научного характера.

— Регенерация... слишком слабая, — холодно произнесла она.

— Мозговые сигналы нестабильны. Если я продолжу— сломаю матрицу развития.

Она резко выпрямилась.

— Закрыть. Срочно.

Ассистенты торопливо зашили крошечное тельце.

Процедура заняла минуты, но Кайана уже делала выводы.

Она ходила по залу, как хищница по клетке, глядя на новорождённую с раздражением и интересом одновременно.

— Ей нужно выжить, — сказала она наконец.

— И созреть. Не физически — структурами.

— До десяти лет минимум. Тогда она станет пригодной для следующего этапа.

Она подошла к Лисаре, которая едва дышала, завернутая в тонкую термоткань.

Кайана склонилась над ней — без нежности, без жестокости.

Как над механизмом, который должен работать, но пока неисправен.

— Ты будешь расти, маленькая ошибка, — прошептала она.

— А я найду способ сделать из тебя совершенство.

Это был не обещание. И не надежда. Это было решение.

И следующие годы до десятилетия Лисары прошли именно так: Её держали в закрытом блоке. Она училась ходить, говорить, дышать — всё под наблюдением. Каждый день — измерения, тесты, фиксации реакций. Каждый месяц — микровмешательства, корректировки тканей, стимуляторы роста мышц крыла.

Тепла не было. Была методичность.

Иногда Кайана смотрела на неё долго — как на шахматную фигуру, которую ещё рано двигать, но которую уже можно просчитывать.

И каждый раз, увидев слишком быстрый рост крыльев или резкое усиление сенсорных рецепторов, она повторяла одну и ту же фразу:

— Потенциал есть. Недостаточный, но есть. Подождём.

Лисара росла, как растёт малораритная ядовитая змея: медлено, голодно, молча. В свои года ей едва давали семь лет.

И каждый прожитый день лишь приближал момент, когда Кайана снова возьмёт в руки скальпель.

Этот момент настал, когда Лисаре исполнилось девять — совсем немного, но достаточно, чтобы её тело выдержало то, что Кайана назвала бы «улучшением».

Опыты начались с тела. Их проводили ночью. Кайана считала, что в темноте организм ведёт себя честнее.

Лисару привязывали к столу ремнями — не потому, что она сопротивлялась, а чтобы зафиксировать положение тела идеально ровно.

Крылья натягивали на специальные держатели.

Рога обматывали проводами, следя за нейронными импульсами.

— Спокойно, — неутомимо повторяла Кайана.

Но Лисара всё равно дрожала.

Первое вмешательство касалось ядомных желёз.

У змей они располагались рядом с глазами, но у Лисары — у основания роговых дуг.

Кайана вскрыла кожу, оценила зачаточную структуру и вздохнула:

— Недостаточно. Это не оружие, это... декоративность. Она усилила железы. Добавила новые каналы. Провела через ткани активаторы, увеличив концентрацию токсичных белков в четыре раза.

Лисара дёрнулась — сильнее, чем обычно. А потом издала странный, глухой звук, почти жужжание.

— Интересно, — сказала Кайана и записала: «Пациент способен издавать низкочастотный предхищный звук. Возможно — механизм угрозы».

Когда телесная часть была «в безопасности», Кайана перешла к самому важному — мозгу.

Лисару усадили в кресло. Сотни серебристых нитей подключились к её вискам, к основе рогов, к шее.

Это был нейроимпульсный резонатор, аппарат, созданный самой Кайаной. Он умел одно: перепрошивать реакции.

— Мы будем работать с инстинктами, — сказала она, тихо, почти ласково.

— Ты не обязана понимать. Твоя задача — выжить. Моя — сделать тебя эффективной.

Первые сигналы были мягкими. Потом — жестче. Потом — больнее.

Лисара не кричала. Она вообще редко кричала. Но её пальцы впивались в подлокотники так, что оставляли борозды.

— Хорошо, — сказала Кайана после сорока минут.

— У тебя сильная кора выживания. Можно внедрять новое.

И она внедрила. Образцы огня. Команды реагировать на тепло.Связку «опасность — высвободить энергию». Пути, которыми можно выжигать наружу внутреннюю температуру.

Но Лисара не могла зажигать огонь. Просто потому, что его не было в её природе. Пока не появилось еще одно вмешательство.

Огонь появился не как способность. Как побочный эффект.

Это случилось спустя полгода. Кайана решила усилить энергетический обмен в тканях груди — ускорить метаболизм, повысить «боевой ресурс».

Она ошиблась в расчётах. Совсем немного. На тысячные доли. Но для организма Лисары это было достаточно.

Её температура поднялась вдвое. Потом — втрое. Кожа стала горячей, как уголь под пеплом. Когда Лисара вдохнула, воздух в груди вспыхнул искрами.

Кайана замерла. А потом улыбнулась впервые за много лет — искренне.

— Вот он, — прошептала она.

— Первый настоящий прорыв.

Сначала Лисара просто перегревалась. Потом научилась удерживать температуру внутри. Потом — направлять её в один конкретный участок.

Первым были руки. Потом — горло.

И однажды, когда её заставили пройти ещё один болезненный тест сознания, она не выдержала и выдохнула. И воздух перед ней вспыхнул языком огня. Кайана даже не отпрянула. Она была в восторге.

— Ты совершенствуешься, — произнесла она, глядя на девочку, которая дрожала от жара и страха.

— Ты — уже лучше, чем материал, из которого тебя создавали.

Почему Лисара не ушла?

Потому что уйти она не могла. В буквальном смысле.

В её мозг были встроены ограничители ориентирования: если она пыталась выйти за пределы лабораторного комплекса, если думала о побеге слишком чётко, если эмоциональный фон поднимался выше разрешённого — резонатор активировался и вызывал рвущую боль.

Эта боль не убивала. Она ломала волю.

Она научила Лисару молчать, смотреть вниз, терпеть. Она научила её ждать. Потому что ненависть не исчезла. Она нарастала.

Каждый раз, когда Кайана брала в руки скальпель, каждый раз, когда приборы входили в её череп, каждый раз, когда пламя в груди рождалось болезнью, а не силой, Лисара впивала зубы в губу и думала только одно: «Однажды я всё пережгу».