01

Человеческое тело не было создано для того, чтобы передвигаться со скоростью сорок пять километров в час. На этой скорости трение бедренной кости о коленную чашечку генерирует температуру, способную сварить хрящ, а ахиллово сухожилие натягивается с напряжением стального троса, готового обезглавить рабочего. Чтобы мужчина весом восемьдесят два килограмма преодолел барьер в 9.80 секунд на стометровке, биомеханика должна перестать быть человеческой и стать баллистикой. А баллистика стоит денег. Ровно восемьдесят пять тысяч долларов за олимпийский цикл на дизайнерские стероиды, пептиды, производные от акульего хряща, и переливания крови, обогащенной озоном, которые антидопинговый комитет будет каталогизировать как нелегальные полдесятилетия.

Тайсон Вэнс лежал лицом вниз на кушетке из синтетической кожи в звукоизолированном подвале доктора Фауста. Воздух пах отвратительной смесью промышленного аммиака и лосьона после бритья из дешевой аптеки.

Игла была пять сантиметров в длину и со скосом, настолько острым, что резала воздух, прежде чем коснуться кожи. Фауст не колебался. Он вонзил металл прямо в зарубцевавшуюся ткань большой ягодичной мышцы Тайсона. Густая и желтоватая жидкость — синтетический вариант тестостерона, молекулярно измененный для имитации лютеинизирующего гормона, — вошла в кровоток с плотностью холодного моторного масла. Тайсон подавил крик, кусая влажное полотенце, которое было у него между зубами, пока мышца страдала от жестокого и неестественного спазма. Его сердечный ритм, отслеживаемый мерцающим экраном в углу, мгновенно подскочил до 152 ударов в минуту. Его левое веко начало вибрировать от бешеного тика, как мотылек, пойманный под кожей.

— Будет ощущаться как огонь батареи в течение минуты, — пробормотал Фауст, стирая каплю темной крови, которая выступала на коже, ватой, пропитанной спиртом. — Потом ты почувствуешь, как будто можешь поймать пулю зубами.

Тайсон выплюнул полотенце. У него было лицо, пропитанное холодным и токсичным потом. Он пристально смотрел на мерцающую люминесцентную лампу на потолке, чувствуя, как химия оскверняет каждую клетку его системы. Он это знал. Знал точно, что он делал. В воскресных школах его детства в Атланте пасторы учили его, что тело было храмом Святого Духа, священным сосудом, изваянным руками Творца. Но Бог не оплачивал счета его матери. Бог не доставал тебе контракт на тридцать миллионов долларов с Nike, и не помещал тебя на обложку Sports Illustrated, и не давал тебе власть заставить замолчать восемьдесят тысяч человек на стадионе простым звуком холостого выстрела.

Тайсон прекрасно осознавал осуждение. Он знал, что в сорок лет не сможет держать своих собственных детей на руках, не плача от боли в костях, и знал, что его душа была такой же гниющей, как печень, которую его тело едва умудрялось детоксифицировать. Он знал правила вечности и математику ада.

— Вколи мне еще пять миллиграммов, — прорычал Тайсон хриплым голосом, поглаживая шрам на своем колене с гротескной преданностью. — Если Бог хотел, чтобы я был смиренным и цельным, он не должен был давать мне попробовать, каково это — пересекать чертов финиш раньше остальных. Пусть смотрит на меня. Пусть сохранит мне место в огне. Но золото — мое.

Подвал погрузился в плотное и могильное молчание. Было слышно только электрическое гудение холодильника, где Фауст хранил пакеты с плазмой. В этом удушающем молчании вес пустого пространства вокруг кушетки ощущался абсолютным, как если бы сам воздух стал немым свидетелем. Как если бы, за болезненным блеском люминесцентных ламп, непоколебимый Глаз Творца наблюдал за инъекцией, записывая каждый искусственный удар сердца, ожидая с тысячелетним терпением, пока гравитация, и плоть, не сделают свою неизбежную работу.