Часть четырнадцатая - как любимы были

Позволю себе предположить, что для читателей всё ещё остаётся неясным то, почему же я говорю, что детей в духовной семинарии любили. Общеизвестным является тот факт, что в любви и заботе дети растут лучше, крепче, умнее и счастливее. Насчет хорошести и крепости я ничего не могу сказать, но вот, по моему личному мнению, умом и счастьем меня жизнь не обделила. И немаловажную роль в этом я отвожу именно тому, что как в малом детстве, так и в раннем ученичестве я находился в атмосфере любви и заботы. И эту атмосферу мне как раз-таки духовная семинария предоставляла. Могу посему сказать, что в книгу своих воспоминаний определенно стоило бы включить описание того, почему я считаю, что семинаристы были любимы.

Стоит отметить ту невероятную увлечённость, с которой подходили преподаватели к процессу образования. Не знаю, насколько они любили непосредственное взаимодействие с детьми, но каждый из учителей – и это абсолютно точно – был полностью погружен в тот предмет, которым он занимался. Будь то богословие, счёт или речь – каждый, кому на преподавание был отдан какой-либо из предметов, был человеком определенно этого предмета достойным. Если вы преподаете словесность – то лучше вас абсолютно точно никто словесность в семинарии не знает. Если вы отвечаете за счёт – то вы безальтернативный хозяин чисел. Если вы богослов – то ваша любовь к святым текстам абсолютно точно не может быть превзойдена никем. И такой тщательный подход к отбору преподавателей со стороны руководства, по моему мнению, показывает, что об уровне знания детей в семинарии беспокоились в высшей степени сильно.

Безусловно, не только это мне видится индикатором любви к детям в духовной семинарии. Поразительная лояльность к ошибкам, академическим и бытовым, ясно прослеживалась в каждом взрослом в стенах семинарии. Никакая помарка или даже оплошность на занятии не могла послужить поводом для учителя выйти из себя. Семинаристов мягко поправляли, что помогало им не терять рвение в учебе и продолжать заниматься с прежним упорством. Так же было и с бытовыми неурядицами: если вдруг происходило что-то необычное или даже из ряда вон выходящее, это никогда не становилось поводом для «отчитывания» детей, а только лёгким и нетравмирующим жизненным уроком, который потом вспоминался ребенку скорее со смехом, чем с досадой.

Это только малая часть того, что я могу вспомнить из особенностей воспитания детей в духовной семинарии, но я уверен, что и остальные аспекты жизни были не менее теплыми и аккуратными по отношению к хрупкому детскому сознанию. На этом я закончу рассуждения о характере воспитания семинаристов, и поведаю читателям о чём-нибудь ещё.