конец.

Тьма, порожденная «отходами» божественного ритуала, начала сгущаться над цветочным магазином Эми. Тени тянули свои костлявые руки к последним живым розам, и воздух стал холодным, как могильный камень.

Чуя стоял посреди улицы, и его золотая аура дрожала. Он понял: чем сильнее он старается быть Богом, тем больше «тени» питаются его холодом. Он был слишком идеален, слишком далек от людей.

— Значит, хочешь «человеческого» поступка, скумбрия? — прорычал Чуя, глядя в темнеющее небо. — Будет тебе человеческий поступок

Чуя не стал использовать гравитацию, чтобы раздавить тени. Вместо этого он сделал то, чего не делал ни один Бог в истории — он добровольно начал вырывать из себя «искру» Дазая.

— Эми! — крикнул он, когда его тело пронзила невыносимая боль. — Подойди ко мне!

Эми, дрожа от страха, выбежала из лавки. Она видела, как золотой свет вырывается из груди Чуи, превращаясь в маленькую сияющую сферу. Чуя схватил эту сферу и... просто раздавил её в кулаке.

— Мне не нужна вечность без права чувствовать тепло твоих рук, — прохрипел он, падая на колени.

В ту же секунду золотая волна прокатилась по городу. Но это была не волна подчинения, а волна освобождения. «Божественный» купол над Иокогамой лопнул со звуком разбитого стекла.

Тени начали исчезать, растворяясь в обычном вечернем воздухе. Но прежде чем последняя тень растаяла, из неё внезапно материализовались две фигуры.

Дазай Осаму и Фёдор Достоевский стояли на мостовой, выглядя... на удивление обычными. На Дазае был его старый бежевый плащ, а Фёдор кутался в привычную ушанку. Хвосты и крылья исчезли.

— Ой-ой, Чуя, ты такой шумный! — Дазай потирал уши. — Мы только-только устроились в высшем измерении, заказали крабовое ассорти из облаков, а ты берешь и ломаешь весь наш телевизор!

Чуя, тяжело дыша, поднялся на ноги и сжал кулаки.
— Вы... вы вернулись?

— Оказалось, что в вечности очень скучный интернет, — философски заметил Фёдор. — И там нет приличного чая. К тому же, Осаму ныл все эти полгода, что ему некого дразнить.

Дазай подошел к Чуе и легонько щелкнул его по носу.
— На самом деле, Чуя, это и был финальный тест. «Божественная искра» была ловушкой. Если бы ты остался Богом, ты бы стер этот город. Но ты выбрал остаться человеком. И тем самым... — Дазай хитро подмигнул, — ...ты стабилизировал реальность лучше, чем любой ритуал.

Три дня спустя.

Иокогама вернулась к своей нормальной, суетливой жизни. Портовая Мафия и Агентство снова занялись своими делами, но в городе воцарился странный, негласный мир.

В баре «Lupin» было людно. За стойкой сидели трое.

— Я всё еще не понимаю, почему я должен платить за всех? — ворчал Чуя, прихлебывая вино. Рядом с ним на стуле сидела Эми, и она выглядела счастливее, чем когда-либо. Время снова шло для неё, и она ценила каждую секунду.

— Потому что ты теперь самый богатый «бывший бог» в этом баре! — Дазай весело чокнулся с ним стаканом виски. — Кстати, Фёдор, как тебе работа библиотекарем?

Достоевский, сидевший в углу с книгой, лишь вздохнул.
— Тишина — это блаженство. Хотя ваши крики иногда мешают мне анализировать грехопадение человечества.

Эми нежно коснулась плеча Чуи.
— Знаешь, я рада, что ты больше не светишься по ночам. Ты мне нравишься обычным.

Чуя улыбнулся — искренне, по-человечески. Он посмотрел на Дазая, который снова пытался незаметно подсыпать соль в кофе Анго (который только что зашел в бар), и понял: это и есть настоящий рай.

Не идеальный мир без боли, а мир, где можно смеяться над глупостями, любить, стариться и просто пить вино с друзьями в старом баре.

Над Иокогамой догорал закат. Город жил, дышал и ошибался. Больше не было богов, были только люди.

А где-то на крыше поместья на холме, которое теперь стало просто заброшенным домом, расцвела одна единственная белая роза. Без всякой магии. Просто потому, что пришла весна.

Конец.