Глава 41

9 августа

Женя поднялась на нужный этаж пешком. Нет, лифт исправно работал, как и всегда в этом жилом комплексе. Просто каждый лишний пролёт позволял унять лишние мысли в голове. В одной руке звенели ключи, которые Женя не хотела отдавать. Не потому, что планировала вернуться к Макару. Она возвращалась сюда только ради Рэя. А в другой руке — пачка новых таблеток, которые выписал ветеринар.

Дверь в квартиру была заперта на один оборот. Макар теперь запирал её так, как было удобно ему. Не было Жени, которая настоятельно просила, а потом упрямо требовала сделать одно лишнее движение: просто ради безопасности.

В прихожей было темно и прохладно. И запах стоял знакомый до странности: утренний кофе, собачья шерсть и всё ещё не выветрившийся, едва уловимый аромат одеколона. Женя постояла, не включая свет. Дала глазам привыкнуть. Подождала, пока Рэй выйдет сам. Он ведь ждал её, был рад ей каждый раз.

Но он не выходил.

Она тихо закрыла замок, сняла обувь.

— Рэй, — позвала она негромко, почти шёпотом.

Тишина. Обычно он уже топтался бы в коридоре, задевая хвостом стены, радостно покашливая, как старый пёс, который притворяется щенком. Сейчас — тишина.

Женя положила таблетки на комод, сняла ветровку, повесила на тот же крючок, что и обычно. Привычка. Она осталась, как и ключи. Погладила ткань куртки, разглаживая несуществующую складку. Зажгла свет только в прихожей. Яркий, белый свет осветил походные кроссовки Макара, перевёрнутую миску и поводок, который Рэй стянул и запутал в узел. Он любил грызть его в одном и том же месте, когда возвращался домой: как манифест под названием «я хочу гулять ещё!».

Женя сделала шаг вперёд и ещё раз позвала:

— Рэй...

Она прокашлялась, прошла дальше. В гостиной шторы были задёрнуты не до конца, узкая полоска серого дня лежала на полу. С дивана чуть свисал плед. Удивительно, но если его не складывали, Рэй обязательно подминал его под себя, пока никто не видит.

Женя вернулась в коридор, взяла поводок, распутала узел. Кожа была тёплой, будто кто-то только что держал её в руках. Она на секунду закрыла глаза, прислонилась лбом к стене. Потом выпрямилась.

— Ну что? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Пойдём? Или сначала витаминки?

Рэй выучил слово «витаминки». Знал, что после таблеток обязательно дадут ту вкусняшку, напичканную усилителями, превращающих животных в одержимых. Макар шутил: Рэй был готов продать душу за это лакомство. Но не свою.

Всё та же тишина. Женя шагнула к кухне. Дверь была приоткрыта. Свет из коридора не доходил, и кухня казалась глубже, чем была на самом деле. Женя нащупала выключатель, но не нажала. Постояла на пороге, прислушиваясь к своему дыханию.

Наверное, она была готова к этому уже какое-то время...

Под столом лежал Рэй.

Он был неловко вытянут. Лапы поджаты, морда уткнулась в ножку стула. Никакой драматичной позы, просто тело, оставленное там, где его настигло. Взгляд Жени зацепился за знакомое: за взъерошенную шерсть, за седину на морде, за неправильно подогнутое ухо.

Она медленно опустилась на колени. Уперлась руками в пол и тихо подползла к нему. Пол был холодным, но она этого не замечала. Протянула руку, коснулась шеи Рэя.

— Рэй... — позвала она едва слышно, словно боялась разбудить. — Рэй, просыпайся...

Пальцы погладили шерсть, прошлись по загривку, там, где он всегда вздрагивал и начинал вилять хвостом. Она подождала. Потом ещё раз: чуть увереннее, будто добавляя настойчивости в прикосновение.

— Рэй, пойдём гулять, — выдохнула она, и это уже было похоже на просьбу.

Тело ещё было тёплым. Это сбивало, путало, оставляло крошечную, почти стыдную надежду, за которую Женя ухватилась обеими руками. Она наклонилась ниже, прижалась лбом к его боку, прислушиваясь, будто дыхание могло быть настолько тихим.

Просто крепко уснул, устал. Наверное, носился по всей квартире. Женя ведь не была в спальне, наверняка там всё перевернуто.

Но ничего.

Она осталась на коленях, потом медленно легла рядом, на бок. Под столом стало тесно, но она не отодвинулась. Положила голову ему на грудь — туда, где раньше чувствовала глухой стук. Сейчас там было просто тепло.

Сначала было пусто и ровно. Ни одной мысли в голове, ни одного звука откуда-то из подъезда или приоткрытого окна. Но потом внутри что-то осело, и она тихо заплакала. Чуть сжала пальцами его шерсть, глубоко вдохнула этот влажный, пыльный запах.

Она слушала. Ждала, когда под рукой дрогнет его дыхание, когда раздастся во сне тот смешной, прихрюкивающий звук, который он всегда издавал. Но слышала только стук собственной крови в ушах. Он был таким громким, что казалось, разбудит Рэя. Но Рэй не просыпался.

Он не дождался.

Не дождался её развода. Не дождался, когда она, наконец, заберёт его себе навсегда. Не дождался этого очередного визита и ещё одной вкусняшки. Она вспоминала, как оборачивалась на него перед уходом. А он смотрел на неё, чуть наклонив голову, и верил её привычному: «До завтра».

— Прости... — шепнула она, но не понимала, перед кем извинялась.

Было спокойно. Тихо. И тишина больше не ждала ответа на её голос.

Женя лежала так какое-то время, не считая минут. Под столом было тепло и тесно, как будто весь мир сузился до шерсти под щекой. А потом тепло начало ощущаться иначе. Как напоминание о том, что время шло дальше. Как напоминание, что всё когда-то заканчивается.

«Он хотя бы перестал страдать», — подумала она, успокаивая себя.

Она осторожно высвободилась, села, опираясь спиной о ножку стола. Провела ладонью по Рэю, запоминая. Встала не сразу. Сначала поднялась на колени, потом на ноги, держась за край стола. Вышла из кухни без резких движений, почти опираясь на стены. В прихожей было всё так же: поводок на полу, таблетки на комоде. Она посмотрела на пачку и отвернулась.

Телефон нашёлся в кармане ветровки. Женя моргнула, смахнула слёзы тыльной стороной ладони, но не стала вытирать лицо полностью.

Гудки шли долго. Или ей так показалось.

— Алло, — ответил Гриша, и на заднем плане было слышно, как играет телевизор.

— Гриш... — голос у неё дрогнул, но не сорвался. Она сделала вдох. — Ты можешь приехать?

Пауза была короткой. Телевизор на том конце притих.

— Что случилось? — спросил он уже собранно.

Женя посмотрела в сторону кухни. Слово «умер» казалось неподходящим, хотя было именно таким.

— Рэй, — выдохнула она в трубку. — Он...

— Я понял, — перебил он коротко. — Я скоро.

— У тебя есть... — она сглотнула, — лопата?

— Да, в гараже где-то, — отозвался Гриша. Судя по шороху, он уже искал куртку. — Заеду.

— И возьми, пожалуйста, гитару, — попросила она, опираясь спиной на стену. Ладонь прикрыла глаза.

Он не стал спрашивать, зачем.

— Хорошо.

Женя нажала «отбой» и ещё какое-то время держала телефон у уха. Потом опустила руку.

Она вернулась в кухню, опустилась рядом с Рэем и снова положила ладонь ему на бок. Тепло уходило медленно.

— Сейчас, — сказала она ему. — Сейчас мы... Пойдём гулять.

Время то растягивалось, то проваливалось. Тепло под ладонью становилось слабее, и от этого хотелось снова лечь, снова закрыть его собой, как пледом.

Она сидела на полу, прислонившись плечом к опоре стола, и смотрела в одну точку. Иногда проводила ладонью по Рэю от шеи к спине, по выученной траектории. Мысли приходили обрывками и не задерживались. Только одно возвращалось снова и снова: она опоздала. И проскочила ещё одна: он освободил её от этой квартиры.

Женя поднялась. Не от внезапно появившихся сил или решимости. Просто нужно было занять руки хоть чем-то. Была бы грязная посуда, она бы помыла. Но вместо этого ушла в комнату. Подняла с дивана плед, усеянный запутавшимися в нитках волосами Рэя: как бы они ни пытались его почистить, Рэй снова и снова валялся в нём и помечал — моё.

На кухне достала пакет. Сложила туда недоеденный корм, вскрытую пачку вкусняшек, пару игрушек, которые нашла на полу. И поводок тоже решила засунуть туда же, на всякий случай. Вдруг в том мире он попадёт в семью, которая будет с ним гулять.

«Семья». Это слово заставило её поёжиться. Если в том мире были семьи... Женя хотела только одного: чтобы Рэй как-то умудрился найти в той небесной бухгалтерии адрес её родителей. Настоящих, кровных. Чтобы он был с ними.

С матерью, которая всегда была легка и весела, несмотря на проблемы с деньгами, из-за которых им отключали электричество. Она просто зажигала свечи и устраивала «романтический ужин» для семьи. Женя не понимала тогда, ей просто приятно было погреться у маленьких живых огоньков.

С отцом, который приползал с работы уставшим и всё равно первым делом шёл поцеловать дочку в лоб в знак приветствия. Даже если валился с ног — от изнуряющей смены или после попойки — всегда целовал. Даже в тот день, когда повесился. Уже на прощание.

Вот бы Рэй попал к ним. С ними ему будет хорошо, а им с ним не скучно.

Она аккуратно укрыла тело, подоткнула края, чтобы ничего не торчало. Сделала это тщательно, без спешки, как делала бы с живым, чтобы не дуло, чтобы было удобно. И когда всё было готово, она села рядом на пол и выдохнула. Делать больше было нечего. Оставалось ждать.

Домофон прозвенел слишком громко. Женя не поднималась, открыла дистанционно и не пожалела о том, что не удалила приложение с телефона. Потому что не смогла бы подняться так быстро, а слушать этот оглушающий писк не было никаких сил. Хотелось закричать вместе с ним, но... Всё равно бы не получилось.

И пока Гриша поднимался, Женя смогла подойти к двери. Она медленно открыла замок в тот момент, когда Гриша уже осторожно дёрнул ручку.

Она не стала кидаться ему в объятия. Только отошла в сторону, пропуская в коридор. Смахнула засохшие слёзы со щёк и опустила взгляд.

— Где он? — спросил Гриша, наступая носком на пятку кроссовки.

— Не разувайся, — остановила Женя, качнув головой.

Она обулась и сама. У Макара была новая девушка, которая приберётся. Потому что Макар никогда не возьмёт в руки пылесос. А Жене сейчас уже точно было всё равно, кто и как будет держать здесь быт. Здесь не осталось ни её тела, ни её души.

Они зашли на кухню. Гриша присел на корточки, чуть отогнул край пледа и кивнул, будто подтверждая свои мысли.

— Давай вместе, — предложила Женя.

Гриша поднял на неё взгляд. Посмотрел на пакет, ручки которого она сжимала.

— Бери, что нужно, — сказал он и подхватил тело на руки. — Я донесу.

Он поднял его так, как будто это было что-то хрупкое. Хотя вес был ощутимым, Гриша не дрогнул. На лестнице никто не встретился. Женя подумала, что это правильно. «Девятка» Гриши стояла у дома, чуть в стороне. Он открыл багажник, Женя раздвинула лишние вещи. И укрытое тело Рэя легло туда.

Женя поправила край простыни, убрала выбившийся угол. Постояла секунду, потом закрыла багажник.

В салоне было тихо. Гриша завёл мотор, не включая музыку. На заднем сиденье вместе с гитарой и лопатой чуть звякнул тёмный пакет.

— Куда? — спросил Гриша, уже выезжая с парковки.

— Можно я?.. — Женя ткнула в телефон с включённым навигатором.

Гриша кивнул. Женя знала одно место. Не совсем подходящее, но нужное именно ей. Вроде бы хоронить животных в землю было нельзя. Но все делали так. Кремировать — как-то бесчеловечно: общая куча, братская могила, не отданный прах. Хоронить на кладбище — дорого и муторно. Выбрасывать в мусор — ещё хуже. Это питомец, часть семьи, а не ненужная вещь, отслужившая своё.

Дорога заняла немного времени. Город редел, дома становились ниже, паузы между ними — длиннее. Женя смотрела вперёд, в окно: так было проще. Гриша ехал ровно, без резких ускорений, не как обычно.

Машина остановилась у старой пятиэтажки. Серой, с облупившимися балконами. Дом стоял на самом краю района, а за его спиной начинался лес.

Гриша заглушил двигатель.

— Здесь? — спросил он, поворачиваясь к ней.

Женя кивнула.

Они вышли. Воздух был холоднее, чем у дома, и заметно чище. Где-то рядом тянулись широкие, ржавые, с облезшей краской трубы . Их пришлось перелезать: сначала Женя, потом Гриша. Она знала дорогу, а он просто шёл за ней, удерживая на руках накрытое пледом тело.

— Я могу тоже понести, — сказала Женя куда-то себе под ноги.

— Неси пакеты, гитару и лопату, — отрезал Гриша, ступая по её следам. — Я не устал, всё хорошо.

— Ладно, — кивнула она. — Прости. Тебе ещё копать и...

— Всё хорошо, — заверил он, чуть смещая тело, чтобы удобнее было перешагивать. — Просто веди, там разберёмся.

Под ногами хрустели ветки, земля была мягкой и сырой.

Они шли вперёд, всё дальше от пятиэтажки. Дом быстро пропал из виду, город — тоже. Остался только лес и ровный ритм шагов. Тропа вела дальше. И вскоре Женя остановилась. Между двух деревьев была сколочена скамейка. Забытая, почти никто уже на ней не сидел: это было видно по тому, как вокруг стало заметно меньше мусора, чем она помнила.

— Здесь, — сказала она.

Гриша бережно положил Рэя на землю и выдохнул. Женя просто продолжала стоять, держа в руках всё, что было при ней. Не знала, с чего начать и за что взяться. Гриша обвёл глазами поляну, упёр руки в бока, будто обдумывал важное решение.

— Давай так, — сказал он, забирая лопату из её рук. — Ты сядешь сейчас на скамейку, откроешь банку пива, немного посидишь и отдохнёшь. Я пока начну копать.

Женя просто слушала его, хлопая глазами. Не двигалась. Гриша воткнул лопату в землю и настойчиво усадил Женю на скамью.

— А потом, когда сможешь дышать нормально, сыграешь что-нибудь, ладно? — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривоватой. — Что хочешь.

— Ладно, — кивнула Женя, но к пакету не потянулась.

Тогда Гриша сам достал две банки, обе по очереди открыл. Хлебнул из своей, отставил на край скамейки и отошёл. Женя сжала алюминий пальцами, глядя ему в спину. Доски были влажные, холодные. Земля — неподатливая.

Гриша копал молча.

Лопата входила в землю с глухим звуком. Та не сопротивлялась, но и не помогала. Он работал размеренно, без спешки, делая паузы между движениями, чтобы выровнять дыхание. Женя смотрела, как земля переворачивается, темнеет, обнажая корни. Иногда Гриша останавливался, откидывал ком в сторону, чтобы не засыпался обратно.

Вскоре вернулся к скамейке. Снял кофту, бросил на доски, сделал пару глотков из своей банки и, не проронив ни слова, ушёл обратно к яме.

Лопата входила в землю с глухим, чавкающим звуком. Где-то далеко каркнула ворона, и этот крик прозвучал неуместно. Потом ветер качнул верхушки сосен, и они зашумели, зашептались, словно обсуждая происходящее внизу. Женя сидела на скамейке и слушала этот шёпот, мешающийся с ритмичными взмахами лопаты.

Она всё же нащупала рукой чехол гитары. Медленно достала, проверила струны — не расстроились. А следовало бы, для приличия. Она начала играть.

Простая последовательность, ничего особенного. Эту песню она когда-то играла дома вечерами, без цели, просто чтобы руки не пустовали. И Рэй тогда всегда подходил, ложился рядом, клал голову ей на ногу. Слушал. Иногда поднимал ухо, иногда вздыхал так глубоко, будто песня была ему понятна.

Почему ему нравилась именно она — непонятно. Да и не важно. Главное, что нравилась.

— Задержись, мы одни. За тобой гаснут города огни, — пропела она с осторожностью, — Отпускай, полетим. Всё равно куда, нас не спасти...

Гриша продолжал копать. Лопата входила в землю в такт, но не специально, просто так совпало. Глухой звук ложился между аккордами. Женя играла, не глядя ни на него, ни на яму. Смотрела куда-то перед собой, в пространство между деревьями. Пальцы двигались сами, память вела их точно.

— Как домой вернуться снова, будто мы с тобой знакомы всю жизнь...

Женя не стала глушить струны после последнего щипка. Позволила мелодии раствориться в прохладном, влажном воздухе.

Гриша докопал молча. Выпрямился, опёрся на лопату и долго стоял, переводя дыхание.

— Готово, — сказал он наконец.

Женя подошла ближе. Яма получилась неровной, но спокойной. Гриша снова поднял Рэя на руки, не обращая внимания, что сам весь перепачкался в земле. И медленно опустил в яму, как будто укладывая поудобнее. Для сладкого последнего сна.

Женя отошла к деревьям, взяла пакет. И, вернувшись, поставила рядом корм, который Рэй узнавал по шороху упаковки. Его вкусняшки, которые теперь ему там, в другом мире, наверняка можно без ограничений. Мячик с обгрызенным краем. И поводок с нераспутанным узлом.

Она складывала всё по одному, аккуратно, почти церемонно, как будто собирала его в дорогу. Каждую вещь задерживала в руках на секунду дольше, чем нужно, прежде чем положить в яму.

И когда поводок лёг поверх пледа, Женя расплакалась. Тихо, не навзрыд, будто не хотела смущать ни лес, ни Гришу. Но он уже всё видел, всё понял. Его рука медленно накрыла её плечи, и она, сжимаясь, прижалась лбом к его груди.

Он просто был здесь. Старался дышать ровно, хотя не мог ни из-за проделанной работы, ни из-за подкативших к горлу эмоций. Но всё равно держался ровно и уверенно, чуть поглаживая Женю по плечу. Старался быть сильным рядом с тем, кто в этой силе нуждался.

Земля ждала.

— Надо... — шепнула Женя, отстраняясь. Она провела ладонями по лицу, размазывая по щекам слёзы и мелкие частицы земли, которые успели попасть на пальцы. — Надо закапывать.

Гриша снова взял лопату. Но помедлил.

— Иди, — кивнул он на скамейку. — Сыграй что-нибудь ещё. Можно тоскливое, чтобы сделать момент ещё трагичнее. Можно весёлое, чтобы отправить его в последний путь радостно. Как хочешь.

Женя чуть подумала, пока шла обратно. Сделала пару глотков из банки, опустила гитару на колени.

— Я снова сижу, в руках доски и гвозди, — запела она, чуть улыбаясь. Гадала, в какой момент Гриша узнает песню. — Колочу гроб для крика внутри. Снова пытаюсь, но всё снова летит в пустоту. И кто я теперь, если не тот, кто был я тогда?

Земля поднималась, выравнивалась, стирала форму. Вещи, простыня, тело — всё уходило слой за слоем. Это происходило медленно, но неумолимо.

Когда яма заполнилась, Гриша выровнял поверхность лопатой. Несколько раз пригладил землю, убирая лишнее. Получилось почти ровно — если не знать, не заметишь. Он воткнул лопату рядом и отступил на шаг.

И, остановившись напротив, внимательно слушал песню. Взял банку, сделал несколько больших глотков и, с довольной задумчивостью, стал кивать в такт. Когда гитара зазвучала громче, настырнее, как этот страх, съедающий изнутри каждый день.

— Я так боюсь, я так боюсь потерять себя в этих буднях, как в тумане, — подхватил он на последнем припеве. — Я так боюсь, я так боюсь, что радость ушла и растворилась в одинаковых днях.

Женя прижала струны и взглянула на могилу. Потом посмотрела на Гришу, который улыбался как-то странно: то ли пытался поддержать, то ли чувствовал то же ощущение неловкости от всей этой несуразной сцены.

— Наша песня, — сказал он, утирая пот со лба.

— Да, мне понравилась, — кивнула Женя и поставила гитару к дереву. — Да и вообще у вас новый альбом вышел классным.

— Если тебе от него легче — значит, точно получился, — кивнул Гриша и сел рядом.

Он чуть подумал, теребя в пальцах язычок банки. Вскоре то отломилось, и Гриша распрямился.

— За то, чтобы Рэй нашёл своё место, — объявил он и протянул банку, приглашая чокнуться.

Женя так и сделала. Выпили без слов. Гриша достал пачку сигарет, молча протянул одну Жене. Закурили. Дым мешался с запахом пива и мокрой земли. А в носу до сих пор оставался запах влажной тёплой шерсти.

— Почему здесь? — спросил Гриша, смотря вглубь леса.

Начинало темнеть. Скоро придётся включить фонарики, чтобы не потерять друг друга в этой темноте. Но даже так Женя видела мираж пригорка, который когда-то копала сама.

— Там, — указала она рукой, — похоронен мой первый пёс.

Гриша посмотрел, чуть прищурился. Кивнул, но Женя не поняла: просто в знак принятия или действительно понял, где.

— Это дом моих дяди и тёти, — указала она назад. — Которые забрали меня после... После родителей. Не знаю, как, но я умудрилась уговорить их оставить блохастую псину, которую притащила с улицы. Это был мой первый друг здесь. Я гуляла с ним, кормила, мыла лапы. Всё сама, а мне было лет одиннадцать, наверное.

— А порода какая? — уточнил Гриша, затягиваясь. — Просто если овчарка какая-нибудь, то я в ахере, как ты с ним справлялась. А если шпиц — неудивительно для ребёнка.

Женя чуть усмехнулась.

— Это была обычная дохлая дворняга, — качнула головой она. — Он сожрал мне учебники. Сломал выключатель в коридоре. И вечно пытался обоссать диван в гостиной. Дядя Стёпа его ненавидел. Вечно хотел выкинуть обратно на помойку, но я верещала и устраивала истерики, — она сказала всё это, замедляясь. Свела брови, понимая. — Наверное, это он его и траванул. Я как-то не думала об этом тогда, а потом... Забыла со временем.

Гриша только молча отхлебнул и сделал затяжку.

— Прости, что заставила тебя всё это делать, — проговорила Женя, царапая ногтем стенку банки.

— Не слышал ни одного приказа, — отозвался он. — Ты попросила приехать — я приехал. Я же понимал, о чём речь. И знал, что ты точно не сможешь ничего делать. Поэтому приехал.

— Ты хороший, — шепнула Женя. — Если честно... У меня никогда не было друзей. Только Сеня. Потом немного Саня, но мы с ним не то чтобы близко общаемся. Всё равно больше как коллеги, которые частенько выпивают вместе. Да и я как-то не стремилась заводить знакомства. Мне хватило людей в школе, чтобы понять, что все они — мрази.

Последнее слово вырвалось с особенной обидой. Постепенно эта боль отступала. Но на её место вера в людей не возвращалась. Казалось, что любой способен на подлянку. На что-то, что можно направить против Жени в любой момент.

А она знала — бить её было за что. Не буквально, порой слов было достаточно. Её семья — повод для шуток. «Хотя бы у меня есть родители». Её приёмная семья — тоже. «Ха-ха, приёмная». Игра на гитаре — туда же. «Что, решила, что будешь играть на гитаре и мы захотим звать тебя на тусовки?» или её любимое: «Рок умер. Кому ты с ним нужна?».

Все эти слова звучали так глупо. В них не было ничего настоящего, кроме желания задеть. Но интонация презрения, взявшаяся с пустого места, решала всё. Она могла просто выглядеть немного не так, как обычно, — и это тут же превращалось в колкое замечание от какого-нибудь идиота по типу Влада Казанцева.

Женя порой понимала тех, кто брал в руки ружьё и шёл мстить. И дёргалась от этой мысли: у неё никогда бы не хватило отчаянья так поступить. Несмотря на всё, ей хотелось жить. И жить свободной, счастливой жизнью, в которую она верила. А эта жизнь только с издёвкой махала перед ней хвостом и убегала тогда, когда Женя думала: вот-вот и поймаю.

— А ты хороший, — добавила она. — Странно даже. Мальчик из детского дома... Как тебя это не сломало?

Гриша долго молчал. В темноте Женя не видела его лица, только слышала, как он шумно выдохнул дым.

— А меня сломало, — хмыкнул Гриша, прикуривая новую сигарету от старой. — Я наркоман в ремиссии. Не могу сказать «бывший», потому что так не бывает. Не помню даже, почему начал употреблять. Это было так давно. Да и наркота как-то не помогает запоминать, наоборот. Я просто... Всегда верил в людей.

Он остановился, чуть помолчал. В тишине шуршала трава под его подошвами, когда он водил ими вдоль одной линии на земле.

— Да, моя мать обошлась со мной плохо. Но она исправилась, и у нас сейчас такие хорошие отношения... — он вздохнул чуть глубже, чем прежде. — Меня били в детском доме, и я научился защищаться. Научился нападать первым, но знал, что не всех нужно бить. Есть хорошие люди, за которых и убить можно.

Он снова сделал пару глотков, затушил сигарету и бросил окурок в уже пустую банку. Немного помолчал, слушая, как пепел потрескивает в последних каплях пива.

— Иногда кажется, что я единственный, кто верит, — продолжил он. — Не надеется, а именно верит. Все, с кем я общаюсь, надеются на лучшее. А я верю и знаю, что лучшее — впереди. И не важно, сколько нужно пройти до него. Может, я и не дойду. Но это «лучшее» — всё равно есть.

Женя чуть свела брови, вылавливая профиль Гриши в полумраке. Сигарета в её пальцах давно дотлела. Она успела сделать только пару затяжек за то время, что Гриша говорил.

— Прости ещё за то, что живу у тебя, — буркнула Женя. — Не знаю, мне просто так неловко от этого... А сейчас ещё и Кирилл с нами и...

— Брось! — перебил Гриша и даже рукой махнул, расплескав немного пива. — От вас обоих столько плюсов. Ты готовишь ужины и убираешь лоток у Кокоса. А Кирилл с ним носится по квартире. Мне кажется, Кокос за эти дни набегался на всю жизнь вперёд.

— Кокос просто цепляет Кирилла за пятки, — хмыкнула Женя.

— Он всех цепляет, — дёрнулся Гриша, изображая кота. — Вот ещё один, который верит: сам без лапы, а наглости, как у тигра, — он рассмеялся и продолжил атаку аргументами: — Так что я вообще кайфую эти дни. Прихожу с работы, а у меня всё готово. Чистота, порядок, нормальная еда, вещи постираны не мной в пятницу, а просто посреди недели. Ну, красота же!

Он так неожиданно взмахнул руками, что Женя одёрнулась в сторону и тут же рассмеялась. Тихо, нервно, но рассмеялась.

— И я люблю людей, — добавил Гриша. — Мне нравится, когда кто-то приходит на ночёвку. Думаешь, почему я оставляю всех после пьянки у себя?

— Чтобы с утра помогли прибраться, — прищурилась Женя, вспоминая, как очнулась с утра в квартире Гриши после девичника, пошедшего не по плану.

— Ну, и это тоже да, — согласился он. — Сложно просто выносить одиночество, что ли. Я рос в детском доме, там не было личного угла. А до этого с родителями в однушке, тоже не спрячешься. А когда я один... Ну, честно, бывает, лезут дурные мысли в голову. Я поэтому фильмы смотрю вечерами. Чтобы не думать о наркоте, потому что до сих пор тянет.

Он потянулся к пакету и достал вторую банку. Первую воткнул в землю, как уже обозначенную пепельницу.

— Я головой понимаю, что не нужно, — продолжил он. — Напоминаю себе, что иногда курю траву, но... Иногда так устаю просто без причины, что так же без причины хочется уебаться до беспамятства. Скучаю, наверное, по тем временам, как бы жалко это ни звучало...

— Это не жалко, — Женя коснулась его плеча. — Ты борешься каждый день. И скучать по тому времени, наверное, нормально. Ты не видишь одни только минусы, время их стирает. Оставляет только что-то приятное.

— Но что? — хмыкнул Гриша. — Чувство того, что я не одинок? Наверное... Тогда постоянно были какие-то притоны, новые люди, знакомства, которых лучше бы не было.

— Ну вот, — пожала плечами Женя.

— Ну да, ты права, — кивнул он.

— Я? — удивилась Женя. — Ты только что сам до этого дошёл.

Гриша фыркнул.

— Знаешь, что заменяет это? — посмотрел он на неё. — Сцена. Реально. Это как наркота тоже, но лучше. Поэтому когда Тим позвонил и сказал, что нужна помощь с музыкой, я примчался. Знаю, что этот засранец не сделает говно. И тогда концертов в моей жизни станет ещё больше!

— Ах ты меркантильная жопа, — прошипела Женя, но без злости.

— Варюсь, как могу! — громко, с деланой обидой запротестовал Гриша. — А сама-то? В смысле, тебе зачем это?

Женя допила остатки своего пива. Несмотря на то, что она постепенно училась пить что-то крепче, чем пять процентов, эта крепость всё равно начинала уводить голову. Она сегодня только обедала, ужин должна была приготовить после того, как съездит дать Рэю таблетки. Но... Не сложилось.

— Не знаю, — пожала она плечами. — У Сени... И у меня есть старший брат, Сева. Он играл на гитаре тогда, когда я попала в их семью. И мне так нравилось просто слушать его через стенку. А потом я стала приходить к нему в комнату и смотреть. А потом он предложил научить и меня. И как-то... Закрутилось. Я быстренько перегнала его по навыкам. Он тогда уже совсем повзрослел, интересы и приоритеты сменились. И отдал гитару мне уже совсем.

В ход пошла вторая банка, а мешок легче как будто не становился. Либо это руки Жени совсем ослабли.

— А потом начала играть не только дома для себя, но и на публике. То пела на праздниках, то подыгрывала кому-то, — медленно говорила она, делая глотки между слов. — Помню, первый раз вышла поиграть в переходе лет в семнадцать. Сеня играл на ведре, которое забрал из подвала. Мы тогда заработали почти четыре тысячи, — она усмехнулась, вспоминая. Это было десять лет назад. — И как-то мы сначала были в одной группе, потом в другой, потом в разных — ни одна долго не жила. Сеня только долго играл этот свой блюз или джаз, не особо разбираюсь, стыдоба.

Гриша хохотнул и достал по ещё одной сигарете. На этот раз Женя отказалась.

— Ну, и всё, — пожала плечами Женя. — Я просто таскалась за Сеней, который знал, чего хотел. Так и дотаскалась до «Чепухи». А с ними... Просто приятно что-то создавать своё. Помню, играла в группе без Сени, а там лидером как раз был барабанщик. И он хотел делать только так, как сам видел. Поэтому я не написала туда ни одной партии, только учила и играла. Свалила через пару выступлений.

Гриша молчал и слушал так же, как прежде делала она. Кивал на какие-то слова, но невпопад — как подтверждение, что внимал и был здесь.

— Наверное, у меня нет глубокого смысла в этом, — заключила Женя. — Просто нравится само дело. Нравится гитара, музыка и окружение талантливых людей, которые горят от этого. И всё. Ну, и слушатели, которых видишь на сцене.

— Кстати, — вдруг вспомнил Гриша, поворачиваясь к ней. — Часто узнают на улицах?

— Да не особо, — пожала она плечами. — Я же просто гитаристка. Да, на сцене отсвечиваю, но... Все всё равно знают «Чепуху» как Саню. И хорошо. Потому что «Чепуха» больше про него, чем про меня.

— Почему? — Гриша чуть наклонил голову, внимательно смотря на её лицо.

— Ты слышал его тексты? — фыркнула Женя. — Я люблю песни со смыслом, а высмеивание этих смыслов — прикол Сани и Сени. Но мне нравится энергетика, с которой мы это делаем. Поэтому на всю херню, с которой угарают эти двое, я реагирую просто принятием и уже набрасываю, что можно сыграть.

— Ну, то есть удовольствия не получаешь? — уточнил Гриша.

— Да почему же? — пискнула Женя. — Получаю. Если бы не получала — давно бы поставила гитару в угол и никогда бы на неё больше не смотрела. Быть музыкантом в группе — это не всегда про идею. Иногда это просто работа.

— Ты сама сейчас себя закапываешь, — покачал головой Гриша, посмеиваясь. А потом резко замер. — Ой. Неудачное слово.

— Если бы ты не сказал, я бы и не заметила, — вздохнула Женя и снова посмотрела на неровность впереди.

Ночь стремительно накрывала лес. И даже если в городе ещё было светло, то сюда из-за крон деревьев не доходил даже лунный свет. Ещё немного, и всё пропадёт.

Наверное, она лучше проводов Рэя и представить не могла. Даже странно. Она сидела возле его могилы, пила пиво и разговаривала с человеком, которого узнала не так давно. А могла бы рыдать по тому, что уже не исправить. Здесь же, с прислонённой к дереву гитарой, банкой пива в руках и запахом очередной сигареты Гриши, всё было проще.

Не совсем легко, до этой легкости ещё нужно было дойти медленными, неуверенными шагами. Но проще. Без пустых истерик, без выдирания волос с головы в отчаянье. А она именно так ощущала этот момент, думая о нём с дня вынесения пригово... постановки диагноза.

— Он где-то там, — сказал Гриша, поднимая руку вверх. — Где-то в промежутке от луны и до неба. Смотрит на тебя и радуется, что ты его проводила. А потом... Когда он придёт к тебе во сне, ты поймёшь, что он устроился там.

— Веришь в загробную жизнь? — вместо благодарности за такие слова спросила Женя.

— Наверное, да, — Гриша задумчиво покивал. — Вообще... Я стал ближе к вере в этом плане. Встречи анонимных наркоманов проходят на территории церкви. Хочешь или нет — всё равно будешь рядом с Богом. А потом в какой-то момент понимаешь, что он, наверное, реально где-то там есть. И всё идёт по его замыслу, ведомому только ему.

Он повернулся к Жене, видя во мраке её приподнятые брови.

— Я не набожный! — тут же заявил он. — Просто верю. Мне кажется, Бог — это не тот мужик с икон. Может, что-то другое. Всё вместе, что существует. Потому что... Когда я первый раз сходил на исповедь, я почувствовал, как мне стало легче. Моментально.

Женя только улыбнулась. Сама она была далека от религии и веры. Считала это инструментом управления людьми. Но позицию Гриши принимала: пусть будет, если ему так легче. Всем нужно было что-то, что делало жизнь легче.

— Я даже парочку молитв знаю, — добавил он шёпотом. — Но, слава Богу, ситуаций не было, чтобы их использовать.

И взглядом застыл на Жене. Она смотрела на него в ответ, не понимая, почему он резко замолчал. И только спустя секунду услышала, как с шорохом листвы над головой и пиканьем сверчков смешался рев его пустого желудка.

— Холодно становится, — однако, сказал он, как ни в чём не бывало.

— Может, потому что стоило надеть кофту? — намекнула Женя, кивая на толстовку, которая лежала с краю скамейки.

— А может, нам собрать манатки, заехать в какой-нибудь «БК», набрать кучу всего и поехать домой смотреть фильм? — затейливо предложил он, натягивая ту самую кофту. — Или мультик. Кирилл, наверное, ещё не спит.

Женя поднялась следом за ним. Упаковала гитару в чехол, допила остатки пива и бросила пустую банку, повторяя за Гришей, в пакет к нетронутым. И когда Гриша остановился, чтобы забрать лопату, Женя встала рядом с ним и замерла.

Долго смотрела на это место. Потом опустилась на колени и ладонями пригладила землю ещё раз.

— Спи спокойно, малыш Рэй, — шепнула она.

Ей никто не ответил. Даже лес молчал.

Женя чуть замедлилась и обернулась на Гришу, который тащился позади. Он пинал ветки в стороны, вымещая на них раздражение из-за требующего еды желудка здесь и сейчас.

— Ты уверен, что сможешь вести машину? — спросила она.

— Во мне всего две банки пива, — отозвался он. — Считай, кефира попил.

Когда трубы, наконец, показались из-за деревьев, они светились в темноте. Оранжевый, болезненный свет фонарей слепил глаза, и Жене показалось, что они вышли из другого мира обратно в этот.

— Ладно, — кивнула Женя и перелезла через трубы. — Надеюсь, что мы доедем.

Гриша перемахнул за ней следом и фыркнул. Покачал головой, как на неверный ответ ребёнка, с которым делал домашнее задание.

— Не надейся, — сказал он почти опустошённо. Так, будто лучшего уже никогда не предвиделось в его жизни. Но тут же ухмыльнулся, глядя на неё с какой-то своей возвышенной позиции. — Просто верь.