Глава 5

29 апреля

Юля проснулась за десять минут до будильника. Тело отозвалось непривычной лёгкостью, будто выспалось по-настоящему. За окном висел лёгкий туман, разбавленный первым жидким золотом солнца. Воздух за стеклом казался акварельным, размытым, и сквозь него проступали силуэты спящих деревьев. Где-то далеко каркала ворона. Юля потянулась, ощущая, как позвонки тихо хрустят, а в ступнях бегают мурашки. Утро было добрым. Слишком добрым. Это насторожило её раньше, чем обрадовало.

Первая мысль — заказать такси. Позволить себе эту маленькую роскошь в свой день. Но вторая мысль, холодная и практичная, тут же накрыла первую. «Миллионов нет. Новый микрофон, оплата репетиционной базы, долг Алине». Пятьсот рублей за двадцать минут комфорта — неоправданная статья расходов в этом списке.

На кухне царил знакомый хаотический ад. Звенела посуда, шипело масло на раскалённой сковороде, скрипела дверца холодильника. Юля провела ладонью по лицу, смазывая остатки сна, и босиком прошла по холодному линолеуму.

Дядя Паша напоминал безумного алхимика, потерпевшего крушение в собственной лаборатории. На нём был фартук с нечитаемыми пятнами неизвестного происхождения, на щеке — мазок яичного желтка. Вокруг на всех поверхностях громоздилась посуда. Он всегда создавал баррикады из грязной посуды, будто проверяя её на прочность — выдержит ли она его напор или сдастся и вымоется сама. Или проверяя на прочность Юлю, которой придётся всё это мыть.

— Оп-па! — обернулся он, широко ухмыляясь. — Именинница явилась! И даже до завтрака! Это достижение.

На плите дымилась и потрескивала сковорода времён её детства. На ней лежало нечто жёлто-коричневое, с обугленными кусками сосисок, утопленное в лужице масла. Сверху, в виде капитуляции перед эстетикой, была щедро брошена рубленая петрушка. Рядом стояла литровая банка маринованных огурцов.

— Садись, — с деланной суровостью сказал дядя и с торжеством водрузил перед ней тарелку. — Фирменный «Омлет Именинницы». Шеф рекомендует.

Юля фыркнула. Вид был катастрофический. Но она знала: на вкус будет привычно, почти вкусно. В этом был весь её дядя: абсолютная, трогательная бездарность в жестах заботы, которая почему-то работала.

— Лучше, чем в нашей школьной столовке, где котлеты воняли тряпкой, — сказала она, отламывая кусок вилкой. Но мысленно отметила: школьная еда была вкусной. За исключением тех котлет.

Он сел напротив, и они завтракали в тишине, нарушаемой лишь вибрацией её телефона. Экран то и дело вспыхивал поздравлениями. Сообщения сыпались из мессенджеров, соцсетей, даже из почты. Друзья, коллеги по салону, забытые однокурсники, пара фанатов группы. Личные сообщения «ВКонтакте», куда она заглядывала раз в месяц, как в переполненный почтовый ящик, тоже были завалены. Мысль отключить эту функцию для незнакомцев мелькала и гасла. Пусть пишут. Пусть эта цифра с плюсом греет её самолюбие.

Внешне — обычное утро. Но внутри что-то ёкало. Как тихий сбой в ритме. День начинался слишком ровно, слишком безмятежно. А в её жизни так не бывало. За спокойствием всегда следовала буря.

— А, чёрт, совсем вылетело из головы! — дядя Паша шлёпнул себя по лбу, оставив жирный отпечаток, и рванул к холодильнику.

Дверца заскрипела, банки звякнули, как погремушки. Он извлёк оттуда, будто священный грааль, бутылку «Мартини Асти». Юля медленно подняла на него взгляд, затем на бутылку. Сосиска замерла на полпути ко рту.

— Дядя. Мне на работу. Через сорок минут, — напомнила она ровным тоном, наблюдая, как он с боем открывал пробку. Он был виртуозом: шипение было сведено к тихому вздоху.

Он налил пенящуюся жидкость до краёв в обычную кружку и пододвинул к ней.

— Тебе-то что? — сморщился он, проводя рукой по щетине на подбородке. — Тебе волю дай, ты и укуренная туда ездить будешь.

Юля задержала взгляд на пузырьках в кружке.

— Ладно. Ты прав.

Она сделала несколько мелких глотков. Слишком сладко. Но приятно. Пузырьки щекотали нёбо.

— Шампанское с утра — признак аристократизма, — важно изрёк дядя, наливая себе.

— Или запоя, — парировала Юля, откидываясь на спинку стула. Вкус разливался тёплой волной, смешиваясь с остатками жирного омлета. На мгновение мир стал мягче.

— Подбросить? — предложил дядя, уже сгребая гору посуды в раковину. — Без пробок.

Юля бросила на него взгляд — тот самый, смесь любви, усталости и абсолютного недоверия к его логистике. Он мгновенно понял, повернул кран и залил гору водой, капитулируя.

— На твоей колымаге? После шампанского? — усмехнулась она, окидывая его с головы до ног. — Нет уж, спасибо.

— Лучше жаться по автобусам? — возразил он.

— Там сейчас уже свободно, — развела руками Юля. — Студенты почти не ездят, школьники тоже. Красота. И всего тридцать три рубля.

— А на «Газели» — бесплатно! — задорно заявил дядя. — Ну, решайся! Когда я тебе ещё предложу покататься на «Газели», как не в твой день рождения?

Юля замолчала. Он был прав: смысла трястись в автобусе не было. Но дело было не в логике. Дело было в том, что слишком хорошее утро требовало хорошей закономерности. А её закономерность в последнее время выглядела так: автобус, несколько остановок пустого ожидания, а потом... его появление. С его взглядом, который не просил, но жалобно ждал. С его немой настойчивостью, которая не давала просто отвернуться к окну.

Сегодня, в свой день рождения, она не хотела этой игры. Не хотела ломать голову, снимать ли наушники или делать вид, что не замечает. Мысль о том, чтобы избежать этого всего, показалась вдруг не трусостью, а подарком самой себе.

— Ладно, — сдалась она, и в голосе прозвучало облегчение. — Вези, аристократ. Только дай одеться.

Она допила кружку, и пузырьки шампанского щекотали в носу, смешиваясь с предвкушением не столько поездки, сколько отсрочки.

Когда подошло время выезжать, Юля механически насыпала корм вечно голодным коту и кошке и вышла на улицу. Воздух был ещё прохладным, но не колючим, а свежим. Почти уже летним. Даже погода играла по её правилам. Слишком уж всё складывалось идеально. Это начинало раздражать.

Она никогда не понимала всей этой возни вокруг дней рождения. В их компании эта тема всплывала регулярно, и Юля вслушивалась в чужие откровения, пытаясь найти в них отзвук собственных чувств. И не находила.

Тим, например, впадал в предпраздничную депрессию. Говорил, что за две недели до даты начинал подводить итоги года и неизбежно чувствовал себя дерьмом. «Я как будто открываю шкаф, где должно висеть пальто успеха, а там — одна пустая вешалка и запах стухших носков». Юля понимала. Но её шкаф был пуст всегда, поэтому и разочаровываться было не в чём.

Алина полюбила свои дни рождения недавно и очень конкретно: из-за букетов от Тима, ужинов при свечах, театра. Их походы в театр стали ежегодным ритуалом: от камерной сцены — к мюзиклу, а в этом году Тим заикнулся про оперу. Юля была уверена, что это желание Алины, озвученное его устами. Всё в их отношениях было немного театром.

Гриша долго ненавидел свой день рождения принципиально. Они едва ли пару раз собирались компанией, и каждый раз он выглядел так, будто его пытают. «Зачем праздновать факт, что ты на год ближе к смерти?». Но в прошлом году, после возвращения матери, что-то изменилось. Они отметили в уютном кафе, где Гриша «сам забронировал столик» и «сам всё оплатил» (все делали вид, что верили в эту сказку, косясь на его тётю, которая тянула ему банковскую карточку под столом).

Юля же не чувствовала ничего. Ни радости, ни грусти, ни ожидания. Её дни рождения протекали по одному сценарию: работа, а вечером — бутылка вина с Алиной на кухне, разговоры ни о чём. В выходные — обязательная, почти ритуальная пьянка до отключки, после которой тело неделю напоминало о себе тошнотой. Так было всегда. В этом году... она не знала. Не хотелось ни пьянки, ни вина, ни даже разговоров.

Возможно, вечером соберутся в гараже. Будут пить пиво, репетировать, снимать контент. Возможно, в пятницу. Но энтузиазма это не вызывало. Практически никто не мог собраться в один день, и сама идея большого праздника рассыпалась, как карточный домик.

Единственная фантазия, от которой щемило под рёбрами, — день рождения на сцене. Полный зал, кричащий её имя. Кто-то из группы выносит торт, она задувает свечи, загадывая... не личное счастье, а хит. Прямо в топ-10 «Спотифая». Но это было из разряда «когда-нибудь, может быть».

«Газель» гремела и подпрыгивала на выбоинах, заставляя Юлю вцепляться в ручку двери. Салон трясло от каждого удара колёс о ямы. За окном мелькали размытые пятна домов, и ветер, врывавшийся в приоткрытое окно, нёс с собой запах бензина и теплого пыльного асфальта. Юля сидела, сжав сумку на коленях, и украдкой наблюдала за дядей.

Он вёл машину с безразличием буддийского монаха: одной рукой крутил баранку, другой держал сигарету в приоткрытом окне. Весь его вид кричал: «Мне на всё плевать, но доехать — доеду».

Они пролетели мимо её обычной остановки. Там уже клубилась утренняя толпа. Юля автоматически, почти беззвучно, выдохнула матерное слово. Каждый раз одно и то же.

А потом — следующая остановка. Юля прильнула к стеклу. Почти пустой автобус притормозил, постоял секунду и, хлопнув дверьми, укатил. На скамейке осталась одна знакомая фигура. Арсений. Он ждал?..

— Ну и дурак, — прошептала она, и в голосе прозвучало не раздражение, а что-то вроде досадливого участия. Но она тут же отвернулась, будто обожглась. Включила встроенную магнитолу. Из динамиков полился тот самый убитый временем рок-микс, который дядя слушал вечно.

Он забарабанил пальцами по рулю, замурлыкал что-то на своём «английском» — языке звукоподражаний и эмоций. Юля неуверенно улыбнулась.

На перекрёстке дядя взглянул на неё, что-то соображая, и листанул трек вперёд.

— О, держись! — крикнул он, выкручивая громкость на полную и распахивая окна.

И салон заполнили знакомые аккорды. «It's My Life». Bon Jovi. Юля фыркнула, но на первой же строчке их взгляды встретились — и всё. Они заорали в унисон, перекрикивая рёв мотора. Дядя лупил ладонью по рулю, Юля — по потрёпанной панели.

— It's now or never! — тянула она, и смех путался с криком. — I ain't gonna live forever!

Их голоса — её звонкий, выверенный годами, и его, сиплый, сломанный сигаретами и жизнью, — сплетались в нелепый, прекрасный дуэт. На светофоре водитель соседней иномарки смотрел на них как на умалишённых. Юля показала ему язык и завыла громче.

В самом эпичном моменте дядя, размахивая рукой, заехал колесом на бордюр. «Газель» подпрыгнула, Юля вскрикнула.

— Не волнуйся! — крикнул он, не сбавляя скорости. — Это рок-н-ролл! Так и задумано!

Юля расхохоталась, и смех вырвался наружу легко, по-настоящему. Она толкнула его в плечо, не переставая петь.

И вот тогда, когда они проносились мимо очередной остановки, какой-то парень в наушниках, услышав грохот из окна, оторвался от телефона, вскинул сжатый кулак вверх — жест солидарности. Дядя, не отрываясь от дороги, тут же вскинул свой.

Когда песня отыграла, дядя убавил звук и снова потянулся за сигаретой. Предложил и ей. Юля сморщила нос: салон и так пах, как будто здесь курили с момента схода «Газели» с конвейера. Она достала свою пачку, «Винстон».

Он прикурил, выпустил струйку дыма в приоткрытое окно.

— Я всё-таки приду на ваше выступление, — сказал он неожиданно серьёзно. — Хочу послушать, как ты поёшь по-настоящему. Не в машине. А там, где это... твоё.

Юля замерла с сигаретой на полпути ко рту. Он никогда раньше об этом не говорил без её упоминания.

— Ты и так каждый вечер слушаешь, как я вою с синтезатором, — хмыкнула она, но уголки губ дрогнули.

— Синтезатор — это не то, — протянул он, резко выкручивая руль. — Мне вот этой... энергии нужно. Рокерской. Помню, в твои годы ездил на «Нашествие». Эх... Какое время! «Король и Шут» там отыграли так, что земля дрожала... А мы внизу на траве валялись, обкуренные до смерти. И я тоже.

— Когда они на «Нашествии» играли, тебе было двадцать, — уточнила Юля сухо. — А мне сейчас уже побольше.

— О-о-о, — протянул он с театральным удивлением. — Ты помнишь, сколько мне лет.

— В отличие от некоторых, — парировала она.

— И я твои помню! — возразил он и тут же поймал её прищуренный взгляд. — Двадцать... четыре?

— Двадцать пять. С сегодняшнего дня, — поправила она, но в голосе не было обиды. — Но ты был близок.

— Ты родилась в семь вечера, — заявил он, как будто это всё объясняло. — Так что до семи ты ещё двадцатичетырёхлетняя.

Юля лишь покачала головой.

Он резко притормозил, уткнувшись длинным носом «Газели» прямо напротив парадной двери салона. Машина перекрыла полпарковки, но ему было плевать. Юля бросила взгляд на стеклянную дверь, за которой начинался мир блеска, фена и фальшивых улыбок. А потом — на вонючую, потрёпанную ёлочку, болтающуюся на зеркале. Два мира. И она — мост между ними.

— Слушай... — на замолчала, смотря на свои руки, будто впервые замечая, как поблёскивает лак на ногтях. — Мы сегодня, может... соберёмся у нас. Вечером. Можно?

Он пожал плечами, сделав вид, что это пустяк.

— Я могу куда-нибудь отъехать. Покататься.

Но в его голосе, в быстром движении руки к сигарете, она уловила тот самый отблеск стыда — будто он, сорокалетний мужик, ей мешает.

— Нет! — она резко повернулась к нему, и слово вырвалось громче, чем планировалось. — Ты тоже приезжай! Мы, конечно, нажрёмся как свиньи. Но включим твой дедовский плейлист. Ты с Тимом и Гришей будешь зажигать под него, а мы с Алиной будем ржать над вами, как ненормальные.

Он медленно перевёл на неё взгляд. Его глаза, обычно прищуренные от дыма и усталости, вдруг распахнулись, став на мгновение почти детскими — удивлёнными и беззащитными.

— Ладно, — кивнул он. — С меня торт.

— Только, ради всего святого, не «Муравейник»! — застонала она, уже хватаясь за скрипучую ручку двери.

Он вдруг схватил её за плечо, грубо притянул к себе и коснулся влажными, пахнущими табаком губами по щеке. След был горячим и липким. И тут же оттолкнул прочь, к выходу.

— Помню, что ты его ненавидишь, — пробурчал он, дёргая ручник. — В булочной там... одна женщина работает. Симпатичная. Думаю, она поможет выбрать что-нибудь... не «Муравейник».

Юля застыла на подножке, успев бросить на него взгляд — смесь удивления, подозрения и внезапной нежности. «Женщина? Симпатичная?» Но он уже дал газ, и «Газель» с рёвом рванула прочь, оставив её стоять на тротуаре в облаке выхлопа.

Она обернулась. У дверей салона, стиснув сумки, уже топтались две её коллеги. Только у Юли был ключ от ролл-ставней. Мастер по волосам, Люда, смотрела на удаляющийся фургон, потом на Юлю, и её бровь поползла вверх.

Юля глубоко вдохнула, ощущая во рту привкус шампанского, табака и утренней свободы. Она расправила плечи, подняла подбородок и пошла к двери, отчётливо стуча каблуками по асфальту. Её взгляд говорил яснее слов: «Да, я приехала на вонючей «Газели». Да, во мне плещется утреннее шампанское. Да, я выгляжу как обитательница подворотни, а не салона элитной красоты. Имеете что-то против?»

И этот внутренний вызов был самым лучшим подарком, который она могла сделать себе в день рождения.

С работы Юля вышла, прижимая к груди шикарный, безвкусно-пышный букет. Коллеги отстегнулись по-крупному: их любимый администратор, который держал на себе весь салон, должен был получить по заслугам. За день она проглотила тонну сладких слов от клиентов и сотрудников, улыбаясь до боли в скулах. Её телефон не умолкал. Не хватало только одного звонка. Того, что никогда уже не раздастся.

Прошло два года, а боль от потери бабушки была не ноющей, а острой — как внезапный спазм посреди ночи. Она благодарно цеплялась за заботу дяди, за их неуклюжий, но прочный союз. Они могли бы продать квартиру, разъехаться. Но цифры в ипотечном калькуляторе были беспощадны. Им приходилось мириться, чтобы выжить. Иногда, в редкие моменты тишины за общим ужином, Юля ловила его взгляд и понимала: они — всё, что осталось от семьи. И этого, как ни странно, хватало.

Квартира молчала. Без вечного ора телевизора, без бабушкиных ворчаний, только тиканье часов на кухне отсчитывало секунды. Даже коты, Шпуня и Захар, пережившие хозяйку, казались призраками, тихо слоняющимися по комнатам. Юля боялась, что они уйдут следом — особенно Шпуня, та кошка, которая спала на бабушкиных ногах каждую ночь.

Но сегодня молчанию не было места. И ради этого грядущего шума она и выдержала последние часы смены.

Ребята забрали её с размахом. Устроили цирк прямо у парадного входа салона: Гриша отплясывал какой-то невероятный тверк, а Тим подпевал песне «Серебро» на всю улицу. Это была живая, кричащая антиреклама. Мимоходы бросали на них недоуменные взгляды: в этом районе, среди витрин с люксовой косметикой, такое буйство выглядело почти вандализмом.

— Я безумно рада, что в этот раз без торта в лицо с порога, — сказала Юля, обнимая каждого. В её голосе прозвучало искреннее облегчение.

— О-о-о, не зарекайся! — захохотал Гриша, размахивая ключами. — Вечер только начинается!

— Не пугай её, — отмахнулась Алина, но в её глазах мелькнула знакомая искорка авантюризма. — Я сегодня не в настроении брать на себя ответственность за такое.

Они втиснулись в «девятку» по отработанной схеме: Гриша за рулём, Тим — штурман, они с Алиной — на заднем сиденье, как королевы. Букет лежал между ними, пах оранжереей и чужими деньгами. Юля украдкой поглядывала на перед: где привычный, дурацкий подарок от Гриши? Где цветы от Тима? Где тот нелепый, но всегда точный в попадании сюрприз от Алины?

Алина вынырнула из сумки, как фокусник, и всунула каждому в руки по банке пива. Кроме Гриши. Тот бросил на Тима завистливый взгляд, пока тот с шипением открывал свою.

— Стартуем! — Алина шлёпнула ладонью по спинке сиденья и швырнула Юле на колени шуршащий пакет. — Аперитив!

— Что это? — Юля нащупала внутри упаковку чипсов.

— Пир на колёсах! — возгласила Алина. — Тим, музло, быстрее!

Машина тут же наполнилась какофонией: Тим пытался врубить что-то «атмосферное», Алина орала, что нужна попса, Гриша ворчал, что у него от этой дисгармонии виски пульсируют. А Юля откинулась на сиденье, закрыла глаза, и впервые за весь день её плечи наконец-то опустились. Расслабление было почти физическим.

— Эй, именинница, — Алина ткнула её в бок. — Лицо попроще. У тебя же праздник, а не отпевание.

Юля закатила глаза, но улыбка, предательская и широкая, всё же вырвалась наружу.

Машина неслась по вечернему городу, музыка гремела, они орали, раскачивая кузов на светофорах. Вот таким, вот этим шумным, пьяным и бесшабашным и должен был быть её день.

И тут Гриша резко дёрнул руль и вжал тормоз. Все полетели вперёд. Пакет взлетел и разорвался, осыпая салон дождём из чипсов и покатившихся банок. Одна с шипением закатилась под сиденье к Тиму.

— Красиво! — фыркнула Алина, подбирая с коврика чипс и отправляя его в рот. — Правило пяти секунд ещё никто не отменял.

— Ты вообще? «Красиво»? — взревел Гриша. — У меня теперь тут свинарник, а не салон! Я только коврики помыл...

Тим, кряхтя, выуживал банку.

— Ну, вечеринка официально открыта. Потери, считай, нет.

Юля прикрыла лицо ладонью, но через секунду её плечи затряслись от смеха. Этот идиотский хаос, крошки в волосах у Алины, ярость Гриши — всё это было настолько знакомо, настолько своё, что вытеснило всю накопившуюся за день фальшь.

— Всё, — выдохнула она сквозь хохот, — теперь я наконец почувствовала, что у меня день рождения.

Алина вскинула банку:

— За бардак! Без него никакого кайфа!

Гриша закатил глаза, но в уголке рта дрогнула улыбка.

— Смотри, куда едешь, урод! — просипел тот самый пешеход, выскочивший из-за фургона и теперь застывший посреди полосы.

Гриша резко опустил стекло, высунулся по пояс.

— Сам смотри, куда прёшь, слепой ёбанный очкарик! Очки для красоты носишь?

Он выкрикнул это с такой искренней злобой, что в салоне снова взорвался хохот. Пешеход съёжился и отпрыгнул на тротуар.

Гриша врубил музыку на максимум, сорвал колёса в пробуксовку и рванул вперёд. Остаток пути прошёл в привычном для Гриши стиле: подрезы, лихачество, езда по встречке. Они давно привыкли. Даже страх уже не сжимал внутренности — только лёгкое, почти спортивное возбуждение.

У подъезда ещё не было «Газели». Дядя обещал быть через час. И это было кстати — давало время разогнаться, войти в свою колею, чтобы его появление не смутило. Юля предупредила друзей, и те отреагировали с энтузиазмом, слегка приправленным напряжением. Особенно Алина. Два года относительного мира не стирали из памяти годы конфликтов, которые она, бывало, провоцировала между Юлей и дядей.

Юля толкнула дверь ногой — руки были заняты недопитым пивом, открытой пачкой сухарей, букетом и ключами. Она ждала увидеть привычный бардак: разбросанные ботинки, вонючую куртку дяди на вешалке, грязные кружки.

Но с порога квартира ударила в глаза светом гирлянд. Не успела она ахнуть, как Алина нахлобучила ей на голову бумажный колпак. Гриша высвободил её руки, забрав всё лишнее, и, присвистывая на какую-то дуделку (откуда он её взял?), скрылся на кухне.

— Вы что, совсем... — начала Юля, но голос сорвался.

— Иди сюда! — позвал Гриша, и в его голосе звучало слишком сладкое, подозрительное веселье.

Она поняла всё, едва переступила порог кухни. Лица Тима и Алины излучали фальшивую невинность. А Гриша стоял, прижимая к груди торт, с лицом хитрющего ребёнка.

— Ой, нет-нет-нет... — замотала головой Юля, отступая.

— Ой, да-да-да... — пропела Алина и резко обхватила её сзади, железной хваткой.

Юля дёрнулась, но Алина сильным движением наклонила её голову вперёд — прямо к торту. Юля успела лишь закрыть глаза. Тёплый, сладкий крем размазался по лицу, залепил ресницы. Она слышала, как Гриша ржал, как Тим хлопал в ладоши. А Алина, не отпуская, провела пальцем по её щеке, собрала крем и демонстративно облизала.

— Ну вы, блин, совсем... — пробормотала Юля и, прежде чем кто-то опомнился, выхватила у Гриши торт и вмазала им Алине в физиономию.

На кухне воцарилась тишина. Алина медленно провела рукой по лицу, размазывая крем в гротескную маску. Она прищурилась. И через секунду они уже сцепились в сладкой, липкой, хохочащейся схватке, швыряя друг в друга остатки торта, пока Гриша и Тим, катаясь по полу, пытались снять это на телефон.

Хаос, знакомый и родной, наконец заполнил пустующую квартиру. И на миг даже боль от отсутствия одного звонка отступила.

В этой сладкой битве что-то на секунду съехало с привычных рельсов. В глазах Алины, обычно игриво-хищных, мелькнуло что-то настоящее, остроконечное — почти ярость. Как будто торт в лицо было не шуткой, а оскорблением, которое нужно смыть кровью. Но миг прошёл, и она снова засмеялась, слишком громко, слишком нарочито.

— А вы чего смотрите? — обернулась Юля к Тиму и Грише, которые хохотали в стороне. — Думаете, вам не попадёт?

Не раздумывая, она зачерпнула с тарелки остатки крема и шлёпнула сначала Грише, потом — Тиму. Движение было резким, почти агрессивным.

— Э-э-эй! — взвыл Гриша, но было поздно: крем уже таял на его щеке.

И только потом, отдышавшись, Юля разглядела детали. На стенах висели кривые, вырезанные ножницами растяжки «с днем рождения» из глянцевых журналов салона. На столе, в старой, с отколотым краем вазе, стоял скромный, но трогательный букет кустовых роз и сухоцветов — типичный подарок Гриши и Тима, где главное — не цена, а мысль. Их мысль.

— Идиоты, — выдохнула она, но голос сорвался.

— Перевожу с Юлиного: «Я вас обожаю, говнюки», — озвучила Алина, уже вытирая лицо.

Не успели они отскрести с себя засохший крем, как раздался звонок. Гриша, с лицом, разукрашенным в бело-розовый камуфляж, расплатился с курьером и внёс в квартиру шесть дымящихся коробок пиццы. Пока Юля мыла голову в ванной, слыша сквозь шум воды грохот передвигаемой мебели, Тим сволок со всей квартиры всё, что могло сойти за сиденье.

Кухня наполнилась волшебным, простым запахом: расплавленный сыр, колбаса, тесто. И чуть кисловатая нотка шампанского, которое Тим уже разливал по кружкам.

И тут — щелчок ключа в замке. В дверях возник дядя Паша, усталый, в рабочей одежде, но с лицом, на котором боролась улыбка со смущением. В руках он нёс аккуратную коробку из хорошей кондитерской, с логотипом.

— Выбрал самый... солидный, — пробормотал он, проходя на кухню.

Когда крышка открылась, все ахнули. Высокий, идеальный торт с зеркальной глазурью и свежими ягодами. Он был так красив, что казался чужим, инопланетным на этом столе, рядом с картонными коробками и размазанными следами предыдущего побоища. Подарок не от «весёлых ребят», а от взрослого человека, который пытается быть правильным.

Но атмосфера была неистребима. Стол быстро накрыли, пиццу разложили, шампанское долили.

— Ну вот, теперь цивилизованно, — сказал Тим, поднимая кружку.

— Цивилизованно? — фыркнула Алина, с которой всё ещё сыпались крошки бисквита. — Посмотри на нас!

Юля подняла свою кружку, и внезапно комок встал в горле. Она оглядела всех: липкого Гришу, аккуратного Тима, взъерошенную Алину, смущённого дядю.

— Ну... за то, что вы есть, — выдавила она, и голос дрогнул. — Вот все вот такие.

— Чтобы в этом году было ещё лучше! — грубо, но искренне крикнул дядя.

— И чтобы Юлька наконец-то нашла себе мужика мечты! — добавила Алина и тут же получила смятой салфеткой в лоб.

Гриша, поперхнувшись, выпустил струю шампанского из носа. Хохот подхватил всех, даже дядя Паша загоготал своим сиплым, редким смехом.

Потом пришло время свечей. Из прошлогодней пачки, которую Юля берегла, Алина аккуратно воткнула пять штук в новый, идеальный торт. Пламя заколебалось, отражаясь в глазури.

— Давай, рок-звезда, загадывай, — подтолкнул её Гриша.

Юля посмотрела на их ожидающие лица. Что загадать? «Счастья» — слишком абстрактно и пахнет открыткой. «Любви» — слишком страшно и лично. «Денег» — слишком пошло. Она сцепила руки, будто молилась, зажмурилась.

«Хочу, чтобы в этом году всё сошлось. Чтобы пазл сложился».

Она не уточняла, какой пазл. Музыкальный? Карьерный? Личный? Просто — чтобы хаотичные кусочки её жизни нашли друг друга. Она хотела загадать покой, но передумала. Покой — это для кладбища. Ей нужна была не тишина, а гармония в шуме. Не избегание драм, а силы через них пройти.

— Ну что? — прильнула к ней Алина, пахнущая пиццей и духами. — Рассказывай!

— Секрет, — улыбнулась Юля, и в улыбке была лёгкая грусть. — Иначе не сбудется.

— За тебя, племяшка! — дядя снова поднял кружку. — Чтобы все твои планы... осуществились!

Потом пошли танцы. Дядя приволок из своей комнаты древний музыкальный центр, пыльный, как музейный экспонат. Тот самый, у которого Юля когда-то «одолжила» микрофоны для первых репетиций. Он водрузил колонки на него, и комната наполнилась кашей из звуков: новые хиты, старый панк, дискотека из юности дяди, под которую Тим и Гриша пустились в пляс с серьёзными лицами знатоков.

Шампанское, музыка и это странное, пёстрое единение сделали своё. Кухня превратилась в танцпол, где под одну и ту же песню дядя Паша выделывал па из лихих девяностых, а Алина — тренд из тик-тока. И Юля, кружась посреди этого хаоса, ловила себя на мысли, что её желание — не про будущее. Она про настоящее. Про этот самый миг, где все её разрозненные миры — работа, музыка, семья, друзья — наконец-то сошлись в одной точке.

Юля откинулась на спинку стула, наблюдая, как мужская часть компании под песню «Тополиный пух» устроила нечто среднее между кадрилью и конвульсиями. Она достала телефон, машинально ответила на очередную порцию поздравлений. И сквозь грохот музыки и смеха уловила слабый, но настойчивый звук: звонок в дверь.

«Соседка» — подумала она с привычной долей вины. Но когда подошла и прильнула к глазку, замерла. На площадке стоял незнакомый парень, почти мальчик, с огромным, несуразно красивым букетом в руках.

— Юлия? — спросил он, когда дверь открылась. Голос у него был тонким, испуганным громкой музыкой из квартиры.

Юля кивнула, окинув его быстрым взглядом: курьерская куртка, потные ладони.

— Доставка. Подпись, пожалуйста. Всё оплачено.

Она автоматически расписалась на квитанции, приняла букет. Он был тяжёлым, холодным от уличного воздуха. И невероятно, вызывающе дорогим. Гортензия, пионовидные розы, кустовые, эвкалипт, какие-то незнакомые алые ягоды. Вся эта композиция кричала не «с праздником», а «я знаю твой вкус и у меня есть деньги».

И самое главное — ни записки, ни открытки. Анонимный подарок. В день рождения. Это уже было не мило, а тревожно.

Первая мысль — Жора. Он далеко, но знает её адрес. Знает её любовь к пионовидным розам — ей хватило одного раза об этом упомянуть в разговоре. Это идеальный, безопасный кандидат. Слишком безопасный.

Она отнесла букет в комнату, отгородившись на секунду от шума, и набрала его номер. Кошка Шпуня, привлечённая новым запахом, обнюхивала стебли.

Жора ответил на третьем гудке. На фоне у него была тишина.

— Привет, — его голос был ровным, сонным. — Я слышу праздник. Веселишься?

— Это ты? — спросила она прямо, без прелюдий, прислонившись к подоконнику.

— Что «я»?

— Цветы. Доставка. В честь дня рождения, да? — она прикусила нижнюю губу, ожидая ответа.

Пауза. Затянувшаяся.

— Я даже не знал, что сегодня твой день рождения, — сказал он наконец, и в голосе не было ни смущения, ни лжи. — Ну... с днём рождения, получается.

Внутри у Юли что-то ёкнуло и оборвалось. Не то чтобы она ждала от него подарков... но это был единственный человек, с кем у неё была хоть какая-то иллюзия связи. И эта иллюзия только что лопнула.

— Ладно, — выдохнула она. — Спасибо.

Она сбросила, даже не дослушав его ответа. Поставила букет в вазу на подоконник в своей комнате, но не любовалась им. Она смотрела на него, как на улику. Яркие, почти ядовитые краски резали глаз. И тут в её слегка затуманенное шампанским сознание вползла новая, гораздо более пугающая мысль.

— Ого, какая прелесть! — раздался за её спиной голос Алины. Она подошла, пахнущая пивом и духами, и потянулась к цветам. — От кого?

— Ты дала мой адрес Арсению? — выпалила Юля, резко обернувшись.

— Чего?! — Алина отпрянула, как от удара. Её брови взлетели вверх. — Он при чём? С чего ты взяла?

— Потому что больше некому! — голос Юли сорвался на полтона выше. — И ты, блять, способна на такую хитрую хуйню, чтобы меня с ним столкнуть. Если это ты — я тебя прибью. Честно.

Алина подняла руки, и в её широко раскрытых глазах читалось не притворное, а настоящее, пьяное недоумение.

— Я не настолько идиотка, Юль! Клянусь! Можешь телефон проверить, если не веришь. У меня с ним даже переписки нет.

Юля смотрела на неё, и напряжение медленно спадало, сменяясь новой, леденящей догадкой. Если не Жора, не Арсений...

Она покачала головой, и на губах дрогнула что-то вроде улыбки — извиняющейся, усталой. Они редко говорили «прости» вслух. У них был другой язык: жест, объятие. И теперь Юля шагнула вперёд и обхватила подругу. Алина ответила тем же, прижавшись щекой к её плечу.

— Ладно, — прошептала Юля ей в волосы. — Не важно. Забьём. — Она отстранилась и, отряхивая с виска Алины засохший кусочек бисквита, добавила: — Пойдём танцевать. Когда ещё увидишь моего дядю в таком состоянии?

— Ага! — Алина сразу оживилась, её глаза снова заискрились. — Он вообще огонь! Как такое так долго пряталось под постоянно пиздящим дедом?

— Он перед вами распетушился, — фыркнула Юля, но уже тащила подругу обратно на кухню.

Уходя, она на секунду обернулась. Букет стоял на подоконнике, яркий, чужой, наглый. Он был красивым, дорогим и абсолютно не к месту. И главный вопрос, от которого похмелье завтра могло стать втрое страшнее, повис в воздухе:

Кто, чёрт возьми, его прислал?

***

Сеня растянулся на диване, впиваясь спиной в знакомые вмятины. Во рту месился холодный салат, который к завтрашнему утру точно превратится в опасный для здоровья эксперимент. На экране плазменного телевизора, их главной совместной инвестиции, Смоук сражался с Рептилией в кровавой пляске пикселей. Звуки ударов и криков сливались с шипением открываемой банки пива.

Женя, свернувшись калачиком рядом, зажала ложку в зубах, чтобы освободить руки для решающей комбинации. Её босые ноги были холодными, и она то и дело прижимала их к его тёплой ноге. Уже шестая попытка пройти эту башню. Шестое поражение.

В комнате царил контролируемый хаос, который Женя называла «творческим беспорядком». По стенам — пробные наброски граффити, по полу — валялись пустые и полупустые баллончики, пахнущие химической сладостью. Когда этот бардак был её — она оправдывала его необходимостью. Но стоило Сене бросить на пол футболку, как она тут же взвивалась, складывала её и с упрёком водружала на спинку стула. Сейчас, однако, её внутренний перфекционист, видимо, был придушен четвёртой бутылкой пива, которую она грела между колен.

— Да ты сука кожаная! — выдохнула она, когда на экране началась кат-сцена с размалыванием костей её персонажа. — Со своей бабой безжопой меня уже который раз разносит!

Поединок начался заново.

— Че он мне вообще сраку свою показывает? — ворчала Женя, вжимаясь в диван. — Я из него сейчас сумку сделаю!

Сеня молчал. У них был уговор: сначала она проходит башню, потом — дуэль. Но пока она буксовала на третьем уровне, ему оставалось только методично доедать свои «трофеи» с помойки — курицу, салат, йогурт — и тянуть тёплое пиво.

Женя потянулась за выпавшей ложкой, надеясь успеть на фаталити, но промахнулась. Сеня, не глядя, зачерпнул йогурт и поднёс ложку к её губам. Она, не отрывая выпученных глаз от экрана, автоматически проглотила сладкую массу.

— Да ёб твою! — воскликнул уже он, когда Рептилия с последней каплей здоровья выцепила комбо и добила Смоука. Он всегда болел за неё, даже когда играл против.

— Всё, бесит, — Женя с силой швырнула геймпад в подушку и откинулась на стену. — Хочу против тебя.

Сеня затолкал последний кусок курицы в рот и пошёл мыть руки. Геймпады были священны — только чистые пальцы. Пока он был в ванной, Женя, под звуки эпичного саундтрека меню, пришла в себя и начала лихорадочно наводить порядок: ставить баллончики в ряд, сгребать эскизы в папку, выковыривать карандаши из складок одеяла. Ритуал успокоения.

Вооружившись геймпадами, они уселись плечом к плечу, привалившись к прохладной стене. В полумраке, освещённые лишь мерцанием экрана, они выбирали персонажей. Женя всегда брала Смоука. Говорила: «У нас с ним судьба одна — изгой, который всех спасает, а сам в говне».

Пока Сеня раздумывал, кем бы сегодня её побить, она придирчиво выбирала себе напарника.

— Если я возьму Рептилию, ты меня прибьёшь? — усмехнулся Сеня, наводя курсор на ненавистного ей персонажа.

— Пристрелю нахуй! — рявкнула она. — Кого угодно, кроме этого хвостатого ублюдка!

Сеня выбрал Кенши, а в напарники — Сайракса. Женя, скрипя зубами, снова взяла Горо. Первый раунд начался.

— До пяти побед, — объявила Женя, подтянув колени к подбородку. Её глаза горели в синеве экрана.

Телевизор и приставку они купили вместе. Большую часть, действительно, выложил Сеня — техника стояла у него. Но игры — это был мир Жени. Она покупала их, а он, в бессонные ночи, когда пальцы уже немели от ударов по пэдам, садился и проходил эти миры за неё. Так он дважды прошёл «Хогвартс», «Человека-паука» и застрял в «Киберпанке».

— Завтра семейный сбор, — произнёс Сеня, спокойно нажимая кнопки. Его пальцы двигались автоматически, отработанно. Женя же вся напряглась, закусила губу и начала долбить по кнопкам в истеричном ритме, пытаясь выиграть хаосом там, где он выигрывал расчётом.

— Да, мама писала, — бросила она, не глядя.

— Поедешь?

— Наверное... — она неуверенно кивнула и швырнула геймпад на колени, когда Сеня выцепил фаталити. Смотреть, как её Смоуку снова ломают хребет, она не стала. — Не знаю, честно.

— Жень... — он сказал это мягко, почти шёпотом, откладывая свой геймпад. — Они же твоя семья тоже.

— Я знаю, — она выдохнула, и в этом выдохе была целая пропасть усталости и какой-то вечной вины. — Но... Мне до сих пор кажется, что я занимаю чужое место. Что я... лишняя.

— Прошло десять лет, — он развёл руками, как будто этими жестами мог растянуть время и доказать ей что-то. Потом подтолкнул к ней геймпад — второй раунд начинался. — Они считают тебя дочерью. Иногда мне кажется, даже любят больше, чем меня.

— Тебе всегда кажется, что всех любят больше, чем тебя, — тихо сказала Женя, и в её голосе не было укора, только констатация горькой правды.

Сеня ничего не ответил. Он просто взял геймпад и приготовился к новому раунду. Правда, как и фаталити на экране, была неоспорима. И её, в отличие от Рептилии, нельзя было победить комбо-ударами.

Он был средним. Не первая ласточка, не поздний цветок. Старшего — первенца — носили на руках как доказательство состоявшегося брака. Младшего — последыша — лелеяли как осознанное чудо. А он... был просто фактом. Родился посередине. Между двумя яркими событиями.

А потом — его тело. Его особенность. Он иногда пытался представить шок, боль, растерянность родителей, ждавших девочку. Но раз за разом мысль упиралась в одно: они справились. Если бы нет — сейчас его звали бы Светлана, а жизнь была бы расписана по пунктам гормональных карт и визитов к врачам. Они выбрали другой путь. Путь молчаливого принятия, которое иногда было тяжелее любого крика. Они любили его. Но он всегда чувствовал, что эта любовь — к чему-то хрупкому, что нужно оберегать, а не к тому, чем можно гордиться.

Второй раунд закончился разгромно. Не то чтобы он поддавался — он просто провалился в эту яму воспоминаний, и Женя, не церемонясь, «вышибла из него все дерьмо». Сеня сделал глубокий глоток пива, и тёплая горечь вернула его в комнату. Третий раунд. Нужно было собираться.

— Я подумаю, ладно? — сказала Женя, уже глядя на экран, где начинался новый бой. — Мне сейчас надо разобраться с Макаром. Сидеть тут... как-то неловко.

— Что неловкого? — Сеня фыркнул. — Я тебя не держу. Сидишь, рисуешь, квартира в твоём распоряжении — работай. А убираешься ты... потому что не можешь иначе.

— Потому что твоя мама, — она сделала паузу, подчёркивая эти слова, — привила мне любовь к порядку.

— Давай не будем врать, — тихо, но чётко сказал Сеня, отпивая пиво. — Это не любовь к порядку, а страх быть бесполезной. Желание отработать мифический долг за то, что тебя взяли в семью. И, да, социальное программирование «девушка должна». Поэтому ты и вылизываешь квартиру Макара.

— Я живу в его квартире на его деньги, — напомнила она, яростно нажимая на кнопки, пока Смоук пытался выжить. — Он даёт кров и ресурсы. Я обеспечиваю быт. Это сделка. Я — содержанка с бонусом в виде удалёнки. Как когда-то с твоими родителями.

— С нашими, Жень! — он повысил голос, но не со злостью, а с какой-то усталой настойчивостью, как будто поправлял её в сотый раз. — И ты не содержанка. Ты работаешь. Семьдесят-восемьдесят в месяц — это не «три копейки». Это работа.

— Но Макар получает от трехсот, — пожала она плечами, как будто это окончательный аргумент.

— Ну, поэтому он и может позволить себе новостройку, иномарку и не знать, где на кухне соль лежит, — хмыкнул Сеня. — Ты слишком вложилась в его беспомощность. Вырастила себе инвалида. А теперь переживаешь за него.

— А как не переживать? — Женя встрепенулась, и в её голосе зазвенела знакомая нота тревоги. — Я даже не знаю, ел ли он сегодня. Надел ли ту синюю рубашку, которую я погладила...

— Знаешь, честно? — Сеня повернулся к ней, и в его улыбке было что-то грустное. — Мне иногда хочется тебя украсть. Запереть тут и никогда не отдавать. Чтобы рок-звезда моя не вытирала жопу какому-то офисному планктону.

— Да, чтобы я вытирала жопу тебе, но бесплатно, — прыснула Женя.

— Хорошо хоть, что у тебя хватило ума не забеременеть от него, — добавил он, и слова повисли в воздухе тяжелее, чем он планировал.

Женя резко замолчала. Её пальцы замерли на кнопках. Она отвела взгляд, уставившись в тёмный угол комнаты.

— Не говори мне...

— Нет! — она перебила себя, резко встряхнув головой. — Я не беременна. Но я... думала. Раньше. До того, как снова понеслась моча по трубам. Всё-таки самоуважения у меня чуть больше, чем ты предполагаешь.

Сеня выдохнул так, будто выпускал из себя страх. Беременность Жени означала бы конец. Конец «Чепухе», конец её гитаре, конец ей самой — она растворилась бы в роли матери, как их мать когда-то. Он боялся этого больше, чем чего-либо.

— Ты же сказал, что поддержишь любое моё решение, — напомнила Женя, и в её голосе прозвучал холодок. Она перешла в контратаку в игре, её удары стали жёстче.

— Поддержу. Но это не отменяет моего права считать Макара хуйлушей, — коротко рассмеялся Сеня. — Кому-то, может, с ним и будет счастье. Какой-нибудь блондиночке из Инстаграма, которая мечтает о ребёночке и доме у моря. Которой не жалко будет подтирать слюни ему, когда он в маразм впадёт в сорок лет.

— Сень, — резко остановила его Женя. Голос стал лезвием.

— Ладно, ладно, — он смягчился, подняв руки. — Делай, что хочешь. Ты — моя сестра. Я желаю тебе лучшего. — Он сделал паузу. — Но иногда лучшее для тебя и лучшее для него — это две разные вселенные.

Счёт был предсказуем: 4:2 в его пользу. Можно было поддаться — сослаться на залипающие кнопки, на усталость. Но они договаривались играть честно. И честность была их валютой, последним, что они могли друг другу дать. Просто у него было больше времени. Бессонные ночи, когда он вместо сна бил по пэдам или учил комбо в игре. Его мастерство было куплено часами одиночества.

— Я сегодня не видел её в автобусе, — сказал он вдруг, и слова вырвались сами, будто он думал вслух. Рука его непроизвольно сжала геймпад. — Ту... девчонку.

— Сбежала? — хмыкнула Женя, не отрываясь от экрана, но её взгляд на секунду скользнул в его сторону, заметив напряжение в пальцах. — Наверное, ты слишком откровенно занимаешься своим зырингом. Теперь ей придётся сменить имя, город и профессию, чтобы избежать взгляда местного маньяка.

Сеня закатил глаза, но улыбка была благодарной. Только с Женей он мог говорить об этом, не чувствуя себя полным психом.

— Знаешь, я только надеюсь, что она не уехала на том автобусе, который я специально пропустил, — тихо признался он. — А если и уехала... то чтобы не видела, как я сижу как идиот и смотрю ему вслед.

— Ты такой смешной, — Женя повернула к нему голову. Свет экрана плясал в её глазах, делая их то тёмными, то ярко-синими. — Ну, ничего. У тебя же есть план.

— Да, расписываю, как операцию «Ганнерсайд», — кивнул он.

— Чё?

— Это там... норвежцы, нацисты, плутоний, — махнул он рукой. — В «рилсе» увидел. Детали неважны. Важно, что план есть.

Женя рассмеялась и вернулась к экрану. Сеня же задержал на ней взгляд чуть дольше, чем следовало. Её профиль, освещённый синим светом, был знаком до боли.

Они познакомились в пятом классе, когда он пришёл в новую школу — уже не Света, а Арсений, с новыми документами и растущей тревогой в груди. Родители сделали всё, чтобы обойти медицинские осмотры. Подколы были, но не смертельные. А потом появилась Женя — шумная, с разбитыми коленками и папкой с рисунками. Они прилипли друг к другу, как два странных осколка. Она стал первым человеком, которому он смог сказать: «Я не такой, как все». Не подробно. Просто — «не такой». И она кивнула, как будто это было так же обыденно, как цвет её волос.

Многие думали, что они пара. Но Сене тогда нравилась девочка из параллельного, а Женя вздыхала по десятиклассникам. Она просто стала приходить к нему после школы. Сначала на час, потом на вечер, потом оставалась ночевать. Родителям пришлось признаться: дома у Жени было не «не очень», а ад. С тех пор она стала его сестрой. По факту, если не по крови. Её приняли в семью, как когда-то приняли его самого — со всей сложностью, молчаливым договором и огромной, невысказанной любовью.

— Я просто знаю Сеню, который берёт и делает, — пожала она плечами и одним точным, жестоким ударом выиграла раунд. — А тут зассал. Девчонка тебя в ступор ввела.

— Я сделал шаг. Она его проигнорировала, — отмахнулся он. — Ты же сама сказала — отойди. Я не могу.

— Значит, «с глаз долой», — театрально махнула рукой Женя. — Чем она тебя вообще зацепила? Судя по рассказам, она на Аришу вообще не похожа.

Сеня бросил взгляд в темноту, где на полке стояла рамка. Стекло бликовало, лица не было видно. Но он знал каждую чёрточку на той фотографии.

— Не знаю, — он мотнул головой, пытаясь сформулировать то, что было не формулируемо. — Она... другая. Полностью. Я её раньше замечал, думал — прикольно выглядит. Стильно. А потом раз увидел без этих её дурацких очков... И всё. Теперь она у меня из головы не выходит вообще.

— В глаза влюбился, значит? — хихикнула Женя. — Дай угадаю — голубые? И ты сейчас краснеешь?

— Ты знаешь меня слишком хорошо, — буркнул он, чувствуя, как жар разливается по щекам.

«Да, в глаза, — ехидно прошипел знакомый голос в голове. — Голубые, как небо в тот день, когда ты хоронил свою первую любовь. Или как лёд, в котором ты так и не смог пробить дырку. Хватит придумывать поэзию там, где её нет. Или ты кайфуешь от этого только потому, что появилось вдохновение стихи писать? Мне ты их, кстати, не писал».

Сеня насупился, пытаясь заглушить внутренний сарказм, и уставился на экран. Нужно было выиграть этот последний раунд. Взять хоть какую-то победу сегодня.

— Может, у неё парень есть? — вдруг спросила Женя. — Поэтому и не ответила.

— Предпочитаю об этом не думать, — резко мотнул головой Сеня.

— Вот как? — усмехнулась Женя, и в её голосе прозвучало понимание чего-то неприятного. — То есть тебе легче принять, что ты ей просто неинтересен, чем то, что её сердце может быть занято?

Он не ответил. Раунд закончился. Его персонажи замерли в позе триумфа. Женя медленно отложила геймпад, сделала медленный глоток и потянулась, хрустнув спиной.

— Неплохо сражались, — констатировала она. — Тебе проигрывать не так обидно.

— Надо было брать Рептилию, — улыбнулся Сеня. — Ты бы в ярости разорвала меня в клочья.

Она ударила его кулаком по плечу — легко, по-дружески. А потом ещё, и ещё, пока он не повалился на бок, прикрывая голову руками, и она не обрушилась на него градом беззлобных тумаков. Он не сопротивлялся. В этом была их старая, детская терапия.

— У меня новая идея, — невзначай сказала Женя, откатываясь. — Хочу по всему городу оставить маленькие, почти невидимые фразы. Типа «Ты не обязан никуда успевать» или «Выход там, где вход». Что думаешь?

Женя рисовала всегда. Все его школьные тетради были исписаны её эскизами. Её знал весь город, не зная её в лицо. Под ником inkriot она оставляла следы: глаза на фасадах, смотрящие на тебя с любого угла; надпись «подними голову» на асфальте у остановки. Её уличное искусство было её второй, тайной жизнью. Об этом знали считанные люди. Сеня сомневался, знал ли Макар. Скорее всего, нет — ему бы не понравилось.

— Думаю, надо сделать, — кивнул Сеня. — А баллончики... я боюсь спросить, зачем столько?

— А, — она оглянулась на стройный ряд аэрозольных банок у стены. — Есть один проект. Надо только забраться на одну крышу... и отрисовать кое-что.

— Ты говоришь так загадочно, что я понимаю: тебе нужна моя помощь, — прищурился он.

Женя поджала губы и невинно вскинула брови.

— Ты ведь мой брат, — сказала она, и в этих словах был весь их негласный договор. — Конечно, ты всё понимаешь.

— И конечно, я в это впишусь, — покорно кивнул он. — Потому что выбора у меня нет.

Она рассмеялась и откинулась на стену, болтая банкой в руке.

— Согласись: лучше вписаться в уличное искусство, чем сходить с ума по какой-то девчонке? — Женя ткнула его локтем в бок, но в её глазах мелькнула тень беспокойства.

Сеня лишь хмыкнул, отводя взгляд к тёмному окну, где отражалась их с Женей сидящая пара. Ответ был очевиден. Но его сердце, упрямое и глупое, уже выбрало свой путь.

— Ещё пару раундов? — спросил он, поднимая геймпад.