Глава 40

7 августа

Сеня и сам не понял, зачем поперся на студию в тот день, когда Тим записывал вокал. Песня уже была готова, инструменты утвердили, над остальным еще думали, пропадая здесь вчетвером по вечерам. Фил был не против. Сеня подкалывал его, говорил, что через пару дней Фил сам вложит деньги в этот проект, протолкнет их на какой-нибудь питерский лейбл и будет довольно потирать руки: мол, разглядел самородок.

Некоторые песни давались тяжело. Не потому что плохие. Наоборот: хотелось сделать их настолько хорошо, насколько возможно. Довести до идеала каждую ноту, каждый удар. Некоторые в итоге изменились до неузнаваемости — от демок оставался, в лучшем случае, кусочек риффа. «Что-то красивое», например, звучало совсем иначе. Тим не боялся экспериментировать с партиями. Сеня не особо понимал, легко ему петь или нет, но результат слышал. И иногда удивлялся, как тот умудрялся играть голосом между строк. И напоминал себе: Тим же самоучка.

А два его учителя — Юля и тот самый Матвей — сидели вдвоем на диване, заняв все место. Сеня ушел за стекло к барабанам еще до того, как все собрались. У него появилась идея. А если у Сени появлялась идея — он ее делал. И вот, играясь с ритмом в ноутбуке, он придумал партии, которые одной педалью не сыграешь. Пришлось снять с накопительного счета еще денег. Те, что перевел Сева, лежали там же. И Сеня думал о брате, когда прикладывал карту к терминалу в музыкальном магазине. И думал о нем же, когда уже в студии устанавливал кардан. Сорок пять тысяч и несколько часов попыток вспомнить, как когда-то давно ему уже объясняли обращение с этой зверюгой.

Все дни, что они молчали после той встречи у подъезда, он проводил здесь. Студия пахла пылью от старых комбиков, холодным потом и стаканчиками из-под кофе, которые на столе разводила Женя. Сеня уже привык к этому: так пахло одиночество, в которое он сам себя загнал.

За пультом никого, в комнате отдыха никого, только он и эта чертова двойная педаль. Он сбивался и злостно отбрасывал палочки, они стучали по пластику, отскакивали на пол. Потом вставал, подбирал, садился снова. А когда получалось внутри разливалось горячее, почти детское ликование. Он уже слышал, как это будет на сцене: мощно так, что у первых рядов точно заложит уши.

Когда приехал Тим, пришлось остановиться. Можно было бы и дальше заниматься, но за стеклом все равно бы гудела бас-бочка. Мешать записи не хотелось. А вот помозолить Юле глаза своим несчастным видом — да. Может, хоть так соизволит взглянуть.

Обида затянулась. Ни в понедельник, ни во вторник Сеня не видел ее в автобусе. Понял: она садилась в другой. А сегодня он нарочно пропустил их обычный рейс. Прождал десять минут следующий. Но и там ее не было. На сообщения не отвечала. Звонки сбрасывала, даже когда была в сети — значит, точно в черном списке. К концу понедельника он как-то успокоился. Было чем заняться вечером. Чем забить голову. Пиво, пустая студия и двойная педаль — вот и вся компания.

Он даже думал: а зачем ему эти отношения? Столько лет прожил один — и нормально. Голова не болела, только с похмелья. Он не парился из-за внешнего вида, подбирал на помойке выброшенную куртку «Деловых линий», питался просрочкой, и максимум, что ему грозило — несварение, которое никогда его не останавливало перед очередным пакетом на ужин. Занимался любимым делом, в свободное время играл, смотрел сериалы. Вон, в этом году выходит «Комбинация». Сеня чуть ли не дни считал. Надеялся, что все серии выйдут разом, и он за ночь проглотит. Актерский состав даже нравился, хотя в актрисе, что играла Апину, он Алену не видел. Может, пока.

А сейчас что? Сплошные нервы. С самого первого дня, как увидел Юлю в том автобусе. С первого взгляда на ее холодный, отстраненный образ, на фоне которого так странно смотрелся брелок-пудель.

Стекло было старым, в мелких царапинах, и Юля за ним казалась чуть размытой, как в старом кино. Она сидела, поджав ногу под себя, и беззвучно смеялась: Сеня видел, как дергаются ее плечи, как она запрокидывает голову, открывая шею. Матвей что-то рассказывал, жестикулировал тонкими руками, и она слушала, склонив голову к плечу.

Каждый раз, когда Тим заходил в кабинку, Юля вскидывала сжатые кулачки. Сеня видел, как шевелятся ее губы: наверное, кричала «давай!» или что-то такое.

На него она не смотрела. Ни разу.

Он понимал: из-за стекла, из-за барабанов, из-за того, что он сидит ниже, она видит только его макушку. Но если бы хотела, увидела бы и макушку. Он же видел ее всю. Просто потому что смотрел.

И вспоминал, как в перекос этим барабанным дням приходили бессонные ночи. Кошмары, в которых снова и снова была она. Он засыпал, просыпался с криком и снова проваливался в сон, слишком вымотанный, чтобы бодрствовать. И так по кругу. Один и тот же сценарий, заевшая кассета. И даже карандаша не было под рукой, чтобы распутать эти узлы.

В тот вечер, когда вернулся от ее дома, пришлось напиться. Не то чтобы он сильно сопротивлялся. Просто знал: сам не уснет, не успокоится. А тревожить кого-то не хотелось. Залился алкоголем и выключился прямо там, где сидел.

Он хотел спать спокойно. А спокойно получалось только рядом с Юлей. Он хотел засыпать с ней. Или хотя бы с мыслями о ней. С воспоминаниями прошедшего дня, чувствуя на плечах тепло ее рук или горечь поцелуя после сигареты.

Он хотел к ней. Хотел ее. Больше всего на свете. И ненавидел то сообщение, что до сих пор висело без ответа. Хотя бы «прочитано» горело. И то, думал, случайно.

Сеня вышел в маленькое полутемное помещение. Свет давали только настенная лампа да отблески от мониторов Фила. Зато кабинка для записи горела ярко. И Тим, который радостно пялился в текст перед тем, как снова зайти внутрь, — тоже горел. Только Сеня не понимал, чему радоваться. Под эту песню хотелось вскрыть вены.

— ...Сильно подбородок не опускай, — донеслось до него. Матвей поправлял Тима.

Матвей сидел, развалившись на диване, то и дело откидывал с лица длинную черную челку — она лезла в глаза, и он мотал головой, как лошадь. Узкие черные джинсы обтягивали тощие ноги, на поясе болталась тяжелая цепь, в ухе — тоннель, в губе — колечко, в брови — штанга. Когда он улыбался, становилось видно, что язык у него тоже проколот.

Сеня представил, как Матвей выдает нужный крик, и что-то внутри сжалось от несоответствия. Тощий, почти невесомый, а умел издавать звуки преисподние.

— И не имитируй крик, — добавил Матвей, поправил кольцо на пальце. — Кричи по-настоящему. Ложные связки работают, истинные отдыхают, помнишь?

— Помню-помню, — Тим кивнул, сделал пару глотков воды и вытер губы тыльной стороной ладони. — Волнуюсь просто.

— Ты уже так делал у меня, — Матвей откинул челку со лба. — Здесь то же самое, только перед микрофоном.

Тим поставил бутылку на стол, потер вспотевшие ладони о джинсы. Глаза горели, но руки дрожали.

— А это, получается, то же расщепление? — Юля закинула ногу на ногу и чуть подалась вперед.

Матвей кивнул, задумался на секунду:

— Ну, если по сути... Расщепление — это и гроул, и скрим, и пиг-сквил. Тим больше скрима использует.

— Ага, для гроула слишком разборчиво, — улыбнулась Юля, стрельнула глазами в Тима. — Петь с расщепом ты умеешь. Давай не позорь меня.

— Так я тебя для этого и позвал, — хмыкнул Тим, опустил взгляд, тут же метнул его к кабинке. — Ладно, пойду проораться.

Сеня сидел на стуле рядом с Филом, смотрел на дорожки в проекте. К инструментам уже добавился вокал на куплетах. Сеня знал: верхняя дорожка — финальная (Фил пока сомневался, но по опыту было ясно), ниже — та, с которой повозятся при сведении, еще ниже — версии «на всякий случай». Что из них переедет наверх — загадка.

— Пишем сразу с припева, — сказал Фил, и дверь за Тимом закрылась.

Тим надел наушники, придержал их ладонями, словно проверяя, плотно ли сидят. Поправил микрофон, приблизил к губам. На секунду замер, глядя в одну точку на стене.

Потом кивнул Филу через стекло.

Фил щелкнул тумблером, и мир для Тима сузился до его собственного голоса в наушниках.

Юля сжалась, глядя на прямоугольник стекла. Тим выдохнул, будто выталкивал из себя лишнее. Потом вдохнул так глубоко, словно хотел вместить в себя всю песню целиком.

И полилась музыка. Первый куплет начинался почти жалобно, устало. Тим молча прикрыл глаза, чуть сдвинул брови. Будто перед ним стоял тот самый человек, которому он задавал эти вопросы.

А потом короткая пауза, и он открыл глаза, сморщил нос и запел иначе. Словно пытался докричаться сквозь стены, с надеждой, что его услышат.

— Кем я должен стать, чтобы тебя не ждать, не провалиться снова и не начать дрожать? И если ты — мой свет, значит, мне не скрыть: кем я должен стать, чтобы с тобою быть?

Пошел плюс. Тим шевелил губами, вчитываясь в собственные слова. Мельком глянул на Матвея, тот показал большой палец с тонким кольцом.

Куплеты звучали спокойно, смиренно. А припев врывался резко, будто у песни была биполярка. Тим не пел, а выталкивал слова. Как то самое чувство, которому стало тесно в груди.

На первых строках дернул плечами. На вторых напряг шею, вздулись вены. Лицо налилось кровью: каждое слово проходило сквозь тело.

Сеня смотрел и понимал: если выключить звук, все равно будет ясно, о чем эта песня. Тим сгибался к микрофону, почти касаясь его губами, спрашивал о чем-то в упор, и микрофон, казалось, сейчас не выдержит, отшатнется. На словах «ее тишина» у него дрогнула нижняя губа. Едва заметно, на долю секунды. Но Юля качнулась вперед.

Матвей не вмешивался. Смотрел на Тима, чуть кивал, отмечая про себя: да, здесь прозвучало правильно. Фил поджал губы, глядя на запись — так он улыбался, когда всё звучало как надо.

— Оставляем, — сказал Фил, когда песня закончилась. — Бриджи сейчас сможешь? Или водички?

— Пусть попьет, — быстро вставил Матвей.

— Не, — Тим замотал головой, все еще тяжело дыша. — Давай сразу.

Он подергался на месте, сбрасывая напряжение, и вдруг дурашливо вскинул брови, широко и неловко улыбнулся в стекло: смотрите, мол, я сейчас петь буду!

— Ладно, — шепнул Фил. — Тогда только бриджи.

Песня пошла заново. Сеня прищурился, наблюдая. Он понимал, чего хочет Тим: тот рассказывал, напевал, но как будто не всерьез, не хотел показывать раньше времени.

— Здесь каждый шаг на ощупь. Здесь воздух режет грудь...

Запел с той же усталой обреченностью. На слове «грудь» голос сорвался в хрип, но Тим продолжил, будто так и надо. И продолжал так, что было понятно: еще немного — и взорвется.

— Мне страшно к тебе просто руку протянуть, один неверный шаг, — голос набирал силу, рос, как будто разбухал.

И сорвался:

— И больше не вернуть!

Ноты не пелись, они тянулись в крике. И от этого взгляд Сени сам тянулся к Юле. Он перестал отводить глаза, искать, за что зацепиться на экране Фила, в лице Тима, в нитках на штанах Матвея. Смотрел прямо на Юлю. Беспокойно, болезненно. И мысленно повторял ей те самые строчки: кем он должен стать, чтобы быть с ней?

— Было, — Фил ударил по кнопке. Проект замолчал.

На секунду повисла такая тишина, что Сеня услышал, как гудит лампочка где-то под потолком. Тим стоял, согнувшись, упершись руками в колени, и тяжело дышал в микрофон. Плечи ходили ходуном.

Сеня перевел взгляд на Юлю. Она вцепилась пальцами в край дивана

Тим снял наушники, положил на место. Вышел из кабинки, глядя под ноги. Запыхавшийся, растрепанный, и все время поправлял волосы в этот затянувшийся момент тишины.

— Последний куплет переписать надо, — сказал он серьезно. — Хочу по-другому оборвать.

— Как скажешь, — кивнул Фил. — Перерыв только сделаем. Я схожу, проверю Ромчика.

Все засобирались. Фил ушел первым, предупредил: мелкий болеет. Ничего серьезного, можно и одного оставить с мультиками, но отцовское сердце, даже занятое работой, тянуло к сыну. Тем более жена за лекарствами уехала.

Матвей собрал вещи, сказал, что ему пора. Согласился только перекурить на крыльце.

— Если что — звони, — он щелкнул зажигалкой, прикуривая. — Ты эту песню записал, дальше легче пойдет.

— Ага, дальше я почти не ору, — усмехнулся Тим, стряхнул пепел.

— Не в этом дело, — Матвей мотнул головой, откидывая челку. — Ты просто знаешь, как это делать. И если захочешь — поорешь. База у тебя хорошая.

— Я учила, — Юля вздернула нос и стрельнула глазами на Тима.

Тот благодарно улыбнулся, глянул на нее коротко.

— Ладно, я пошел, — Матвей протянул руку Тиму.

И каким бы маленьким не казалася Тим, Матвей на его фоне смотрелся слишком уж субтильным в своих тонких пропорциях. Стало интересно сходить на его выступление, послушать живьем то, чему он учил. Хотя бы для того, чтобы закрепить этот диссонанс.

Когда они остались втроем, повисла тишина. Сеня мог поговорить с Тимом. Тим — с ним и Юлей. А вот Юля с Сеней — не могла. И он с ней — тоже.

— А причина твоего ора где? — спросила Юля, просто чтобы не молчать. Поправила волосы, убрала за ухо.

— Узнала, что мы сегодня пишем, и решила не слушать, — Тим хмыкнул, но тут же дернулся. — Она вообще не хочет слышать, пока не запишем. Говорит, послушает альбомом в день релиза.

— Не обидно? — Юля посмотрела на него из-под ресниц. — Для тебя же важно. А она... не разделить момент.

Сеня дернул губой, отвернулся. Странно слышать от нее такое. Ему самому так хотелось разделить с ней радость от покупки кардана, от первых удачных партий. Но она молчала. Он даже не знал, как у нее дела на работе, как там с увольнением.

— Да так даже лучше, — Тим пожал плечами, затушил бычок о перила. — Она учится быть без меня. Я — без нее. Это важно. И... если честно, мне спокойнее. Боюсь представить, что будет, когда она альбом услышит.

Юля усмехнулась. Поняла, о чем он. Сеня тоже понял. Такой материал, который из черновиков превращался в нечто законченное, мог заставить «человека без кожи» чувствовать слишком сильно. И если тексты под акустику уже выбивали Алину из колеи, то что будет, когда она услышит этот накал инструментов и этот надрыв?

Сеня поежился. Ему хватило один раз увидеть то состояние, прочувствовать на себе эти «расщепления». Лучше бы они оставались в вокале, а не в психике.

— Я, наверное, оставлю вас, — Тим бросил окурок в пластиковую бутылку, исполняющую роль урны. — Я прям физически чувствую, как воздух между вами искрит, — он поежился для убедительности. — У вас кризис. Поговорите уже.

И ушел, отрезав пути к отступлению.

— Юль, — позвал Сеня, когда она потянулась к ручке двери.

Она замерла. Не обернулась.

— Ты обижаешься? — спросил он жалобно, сдвинув брови.

— С чего ты взял? — фыркнула она через плечо.

— Ты не отвечаешь, — он говорил медленно, делая шаг к ней. — В автобусе не появляешься. Игнорируешь меня весь вечер.

Юля шумно выдохнула, развернулась. Прислонилась спиной к двери, скрестила руки на груди, оглядела его с ног до головы и обратно. Молча. Сеня знал этот холод. Но сейчас она пыталась. Старалась из последних сил. А он видел: медленно моргает, губы поджимает, голову склоняет, выглядывая из-под ресниц.

— Прости, — он шагнул ближе. — Да, я обосрался. Я плохой. Но я правда не специально.

— Ладно, — она отвела взгляд. — Прощаю.

Улыбка медленно расползлась по лицу Сени. Он будто не верил до конца. А когда оскалился по-дурацки, как всегда, когда делал глупость, поверил точно.

Сделал еще шаг, наклонился к губам. Юля положила руку ему на грудь, останавливая, и, пряча улыбку, уставилась на свои пальцы.

— Не делай так больше, — шепнула. — Просто не заставляй меня нервничать.

— Хорошо, — кивнул он уверенно.

Она подняла глаза, и он кивнул еще раз, чтобы точно увидела. Юля качнула головой, усмехнулась, сжала пальцы на ткани его футболки. Легкое движение, и вот она уже тянет его к себе.

Первая секунда была робкой, словно в первый раз. Но практически сразу он сделал еще один короткий шаг, медленно прижимая Юлю к двери. Он лишь поймал ее вздох в тот момент, когда его руки легли ей на бедра.

— Тише-тише, — она вывернулась из поцелуя, засмеялась. — Смотрят же.

Сеня отстранился, оглянулся. Этого хватило — Юля выскользнула.

— Никого нет, — сказал он.

— Чужие глаза повсюду, — она пошевелила пальцами, как в детской страшилке, и, хихикнув, проскользнула в щель.

Сеня уронил голову, засмеялся. Смеялся над собой, который в приступе обиды готов был расстаться с ней, лишь бы не болело.

Тим прав: боль — это часть жизни. И если любовь должна ее приносить — пусть. Видеть эти бледно-голубые глаза, теперь похожие на тающий лед, чувствовать влажность губ, иметь возможность коснуться — всё это стоило того, чтобы иногда поволноваться.

После такого будто вкус к жизни возвращался. Появлялась возможность снова ощутить момент, когда расстояние исчезает. Снова принять поцелуй с благодарностью. Снова почувствовать, как подкрадывается желание.

Вернулся Фил, продолжили. Остались последние штрихи и перезапись последнего припева. Минут на десять-двадцать. Фил поминал это при каждом удобном случае, сравнивая с тем, как долго писали «Чепуху». И хоть они платили ему вдвое меньше обычного по его воле, он все равно ворчал, будто его мучили.

— Кстати, — спохватился Фил, в очередной раз ткнув в «Чепуху». — А где Александр? Что-то не слышно его. Даже жутковато...

Сеня вздохнул. Он единственный здесь был в курсе. Еще Женя знала. И всё. Может, Гриша. Но по спокойным лицам Тима и Юли было ясно — либо не рассказал, либо сам не знает.

— В больнице, — сказал Сеня, потер глаза. — Не знаю, что там... Звонил сегодня, попросил завтра привезти мягкие вафли и питьевой йогурт. Кирилл у Гриши с Женей пока, но ничего внятного не говорит. Только про ожог.

Все выдохнули одновременно.

— Ну, живой и ладно, — заключил Фил. — А то пропал совсем. Я даже соскучился по его косякам, — он развел руками. — Я! По Сане! Немыслимо.

— Его все любят, — Юля похлопала по месту рядом с собой, подзывая Сеню. — За косяки в том числе.

8 августа

Сеня не любил больницы. Всякий раз, переступая порог, он чувствовал, как кожа покрывается холодом, словно само место дышало на него чужими болезнями.

Единственный привычный маршрут — кабинет психиатра в поликлинике, да и туда он тащился как на казнь. А здесь, в стационаре, с его профессиональными врачами и тяжелыми дверями, он не был много лет. Но память тела работала исправно: стоило вдохнуть этот запах — смесь хлорки, лекарств и больничной еды, — как внутри все сжималось.

Здесь всегда одинаково: слишком светло, слишком чисто, но при этом ощущение, что грязь все равно где-то есть. Коридоры, что кажутся бесконечными, пока идешь, и слишком короткими, когда деться некуда. Линолеум, скрипящий под любыми ногами. Потолки, нависающие ниже, чем хотелось бы. Регистратура. Очередь. Люди с папками, пакетами, лицами, на которых тревога застыла навсегда.

Вот и здесь то же самое.

Справа тянулись двери палат, некоторые приоткрыты, и оттуда доносилось приглушенное бормотание телевизора, чей-то надсадный кашель, звяканье посуды. Слева окна в пыльных разводах, за ними серый двор, который казался еще серее из-за больничного освещения. Лампы дневного света гудели мертвенно, выхолащивая из пространства все тени.

У регистратуры толпились люди: женщина с опухшими глазами прижимала к груди папку с анализами, старик в тонком пальтишке поверх пижамы мял в руках направление, парень в наушниках безучастно смотрел в телефон.

Сеня толкнул дверь офтальмологии. Здесь то же самое. Только суеты меньше.

Когда-то он проводил в таких коридорах часы. А потом — чужие руки, холодные инструменты, шорох бумаги, на которой кто-то решал, как его правильно назвать.

Сеня вздрогнул. Нет, сейчас он не за этим. И не за рецептом на антидепрессанты, которые все равно не пьет. Только ради Сани, который ждет свои вафли и йогурт «тутти-фрутти».

Остановился, глубоко вдохнул. Палата оказалась обычной. Четыре койки, окно на серый двор — удивительно серый для солнечного дня. Где-то сбоку тикала капельница, мужик с закрытыми глазами слушал аудиокнигу.

У дальней стены, ближе к окну, лежал Саня. Его Сеня узнал сразу по белым волосам, прилипшим ко лбу, по острым ключицам, выступающим из-под больничной пижамы. Бинты закрывали глаза, спускались на переносицу, и из-под них к вискам тянулись бурые дорожки — засохший раствор, не слезы. Лицо осунулось, заострилось, кожа приобрела тот особый больничный оттенок: то ли бледный, то ли желтый.

Саня дышал часто и неглубоко, грудная клетка ходила ходуном под тонкой тканью. Одна рука лежала поверх одеяла, пальцы чуть подрагивали, будто он к чему-то прислушивался внутри себя.

— Привет, — тихо сказал Сеня, сел на скрипучий стул рядом.

На тумбочке стопкой лежали вещи и телефон.

— О, братишка, — Саня хрипло, с трудом повернул голову.

Сеня пошуршал пакетом громче обычного: заказ доставлен. И даже больше — взял его любимую сосиску в тесте.

— Как ты? — спросил Сеня, убирая пакет в карман.

— Пойдет, — сухо ответил Саня. — Ничего не вижу. Врачи говорят, что оклемаюсь. Через неделю снимут повязку. Может, очки придется носить. Ну а че, это же секси, да?

— Ага, — Сеня старался не смотреть на него в упор, но краем глаза видел, как дрожит у Сани губа.

— Что случилось? — спросил прямо.

Саня молчал. Лицо дернулось, губы приоткрылись — он будто решал, говорить или нет.

— Не знаю, — наконец выдавил он. — Дорогу, наверное, перешел кому-то. Знаю, звучит странно, я же милашка, — хмыкнул, сжал зубы. — Как малой?

— Нормально, — выдохнул Сеня. — У Гриши с Женей. Сегодня с Гришей кататься поехал. Радуется нормальной еде.

— Вот засранец. А Гриша... святой человек, — Саня прыснул и снова помрачнел. — Наклонись ближе.

Сеня уловил это уже тогда. Но думал — показалось. Свет так упал, голос дрогнул, потому что орал до этого.

— Зачем? — усмехнулся Сеня, но коснулся его плеча, нагнулся. Дыхнул в подбородок нарочно.

Саня вдруг заговорил тише, почти шепотом, и его рука нащупала край одеяла, сжала его.

— Сходи ко мне домой. Забери деньги, — он запнулся, сглотнул. — Отдай Грише. На сохранность. У нас мамы... ну, они дружат, вместе сидели когда-то.

Сеня нахмурился, подался ближе, почти касаясь ухом губ Сани:

— Чего?

— Я как выйду — разберусь. Просто...

Сеня положил ладонь ему на плечо, сжал покрепче.

— Ты в адеквате вообще? — шепотом спросил Сеня. — Что за деньги?

— Выйду — расскажу, идет? — просипел он едва разборчиво. — Не для чужих ушей разговор. И решим. И... просто помоги. Больше не прошу.

В палате было тихо, только капельница у соседней койки отсчитывала секунды: кап, кап, кап. Из наушников мужика доносился приглушенный голос чтицы. Сеня смотрел на бинты, закрывающие глаза Сани. Эта фраза не походила на «я просто внезапно полюбил баклажаны». Это звучало как то, во что лучше не лезть.

Но Сеня кивнул. И тут же вспомнил: Саня не видит.

— Ладно, — сказал он вслух. — Где искать?

— В кладовке. В ящичке, — пробормотал Саня. — Найдешь. У меня квартира чуть ли не меньше твоей.

— Ладно, — повторил Сеня. — Напишу, как сделаю.

Саня молчал. Уголки губ медленно поползли вверх.

— Сень, — прохрипел он. — Я ничего не вижу.

— Да блин... — фыркнул Сеня. — Позвоню тогда.

— Забей, — Саня отвернулся. — Я тебе верю. Просто забери и всё.

Когда Сеня поднялся, стул скрипнул. Саня протянул руку в пустоту, но Сеня поймал, сжал, переминая костяшки, чтобы не корчил из себя бедненького.

Тот дернулся, притворно морщась.

— Давай, унижай, пока можешь, — прокряхтел он. — Выйду — поборемся. Надеру тебе задницу.

— У меня еще время подготовиться, — Сеня наклонился снова, дыхнул над повязкой, заставляя Саню усмехнуться, и потрепал по белым волосам, сбивая у отросших корней.

Не понятно было, что случилось, и насколько все это серьезно. Но Саня продолжал делать вид, что у него все хорошо — значит, всё хотя бы было под контролем.

***

Замок поддавался с трудом. Пришлось навалиться плечом, чтобы механизм сошелся. Сеня сразу понял: здесь будто давно не жили. Не в смысле «не ночевали», а именно не жили душой.

В спертом воздухе гудел холодильник. Обувь у двери валялась как попало: одна кроссовка на боку, вторая под тумбочкой, остальные пары раскиданы. Зимние жались в углу, косясь на беспутных летних родственников.

Куртка брошена на спинку стула, карманы вывернуты, из одного торчит мятая пачка сигарет. Шторы задвинуты кое-как, серый вечерний свет лежал на всем одинаково. Кровать не заправлена, простыни сбиты.

На столе пустые блистеры, надломанные, с выдавленными ячейками. Другие — еще полные, но таблетки разбросаны по ячейкам криво, будто их хватали в спешке, вслепую. Рядом стакан с мутными разводами.

Сеня хотел поскорее убраться. Забрать деньги и всё. Сразу прошел в кладовку. Он тут никогда не был. Саня вообще редко звал к себе, а если звал, то ненадолго и под присмотром. А Сеня с Женей и не рвались без нужды. Там брат мелкий, быт — причин не пускать даже близких хватало.

Толкнул дверь аккуратно, не зная, что за ней. Но внутри оказалось просторно. Не свалка, а организованное место. Слева на штанге — старые куртки, дырявые кофты, которые «еще пригодятся». Справа — стеллаж. На одной полке — несколько бутылок коньяка, на другой — виски, на третьей — водка. Не похоже на домашний бар.

Рядом лежала записная книжка. Сеня приподнял обложку, заглянул на первую страницу. Какие-то сокращения, суммы, даты. Продавал? Способ заработка. Пассивный или дополнительный. Сеня мог лишь одобрить: деньги без напряга, ничего криминального, просто удовлетворение спроса.

Оглядел кладовку, заметил под длинным пальто деревянный ящичек. Присел, выудил из угла, открыл. Несколько купюр лежали стопкой: одни ровные, будто только из типографии, другие мятые, выцветшие, словно через тысячу рук прошли.

Сеня забрал деньги, свернул в два раза, сунул во внутренний карман джинсовки, под молнию, ближе к груди.

Но перед уходом присел на край дивана перевести дух. Добираться до Сани на общественном транспорте — то еще удовольствие. Поэтому к нему и не стремились в гости. Собирались обычно у Сени: квартира в подвале, от остановки близко, а Саня на машине мог приехать куда угодно.

Сеня уже прошел минут двадцать. Столько же обратно — до остановки, с которой можно без пересадок. И то до дома пешком еще идти.

Откинулся назад, выдохнул. Подушка рядом съехала.

Сеня замер. Медленно, двумя пальцами приподнял ее. Сначала он не понял, что видел. Черный, тяжелый, с характерным отблеском вороненой стали.

«Игрушечный, — подумал. — Кирилл же... Блин, ему уже шестнадцать, поздновато для игрушек».

Зажигалка? Бутафория?

— Ты ебанулся... — шепнул он в тишину.

Но пальцы уже потянулись, коснулись: холодный металл, настоящий, не пластик. Сеня отдернул руку.

Он знал, как выглядят пистолеты. Отец в тир водил, пострелять из настоящего оружия, а не из «ваших пластиковых автоматов». Отблеск металла, отсутствие надписей вроде «made in China». Какие еще признаки?

«Может, пневматика? — вглядывался Сеня в черный корпус. — Но зачем?.. И под подушкой?»

Вернул подушку на место. Аккуратно. Будто пистолет мог обидеться или выстрелить. Он вообще заряжен? Умеет Саня с ним обращаться? Почему, черт возьми, под подушкой? Зачем?

Сеня сглотнул, облизал пересохшие губы. В голове не укладывалось: Саня, его Саня, с которым они пили пиво и спорили о музыке, который носился с младшим братом и вечно влипал в дурацкие истории, — у этого Сани под подушкой лежал пистолет.

«Кому ты перешел дорогу? — думал он, отворачиваясь. — Ладно...»

Встал медленно. Пощупал карман — деньги на месте. Его дело только это. Забрать, передать Грише, Жене — присмотреть за Кириллом. Остальное — головная боль Сани.

Сеню это не касалось. Почти. Очень хотелось сделать вид, что не касалось. Но мысли о пистолете, о деньгах капали на мозг. Что, если это грязные деньги? Кровавые? Тогда понятно, почему Саня никогда не говорил о работе.

Но чем он занимался? У Сени даже идей не было. Жизнь ни разу не подкидывала вариантов вроде «пойти в наркокурьеры» или «разводить лохов». Не говоря уже о делах, где нужен пистолет.

И все же, перед выходом, Сеня обернулся. Пистолет лежал под подушкой. На диване, где спал Саня. Рядом — рюкзак с торчащими документами. Может, он не хищник, а жертва?

Выяснит, когда Саня выйдет. Лишь бы оклемался и не ослеп. Остальное... остальное не важно. Не его ума дело. Они друзья, коллеги, но они и взрослые люди. Каждый делает свой выбор.

Выбор Сени — выполнить просьбу. И больше сюда не возвращаться.