Глава 19

31 мая

Утро пятницы началось с неожиданного (но в то же время ожидаемого) предложения. Юля не сразу смогла посмотреть, что происходило в телефоне: он пищал так настойчиво, что пришлось поставить на беззвучный. Когда наконец появилась возможность, обнаружила новый чат с названием «Строительная чепуха».

Алина: ВСЕМ ПРИВЕТ

Алина: Есть офигенное предложение на следующей неделе затусоваться мощно

Алина: Спонсор вечернего притона — Григорич

Гриша: А меня спросили???

Алина: Блять Жига не начинай

Гриша: Ладно ладно я шучу

Арс: Ого

Арс: Я буду

Алина: Еще б ты не был

Саня: С меня бутылочка хорошего вискаря

Алина: Всего бутылочка? (((

Саня: Хорошего, к сожалению, да. Но мы же не привередливые

Алина: Хехе

Алина: Тим, Юля, Женя???

Тим: ты серьезно спрашиваешь меня?

Алина: Это для вида демократии

Арс: Женя тоже пойдет

Женя: Ну нихуя себе

Юля: Я тоже буду

Алина: УРА

Саня: А что за повод?

Алина: ...

Алина: Начало лета???

Фены гудели ровным фоном, где-то щелкали ножницы. Юля сидела за стойкой из светлого дерева, перед ней мерцал экран монитора с расписанием, испещренным цветными пометками. За ее спиной на полках теснились флаконы с шампунями и баночки с краской — аккуратные ряды, за которыми она следила.

Пятницы обычно всегда были насыщенными. Как и четверги. Состоятельные дамы стремились привести лица в порядок, уложить волосы, сделать ногти — все, чтобы на выходах в свет после рабочей недели блистать.

Сейчас еще и шла пора последних звонков, впереди — выпускные. Работы ожидалось много: и у мастеров, и у их преданного администратора, которая уже ни о чем не могла думать, кроме как о конце дня. Ее мысли были далеки от локонов и стрижек — они метались между вчерашним звонком Сени и тревожной пустотой, которая зияла впереди.

На сегодня они с Алиной договорились гулять. Просто шататься по району, выпить пару бутылок пива во дворе и, может, оказаться в центре событий главной улицы, которая по пятницам превращалась в фрик-шоу. Это был план-спасение, попытка ухватиться за старую, простую жизнь.

Казалось, Юля уже слышала доносящуюся оттуда музыку и гогот. Улица была недалеко от салона, и Юля часто проходила по ней. И каждый раз, идя мимо веселящихся компаний, которые не боялись ни полиции, ни ребят из другой субкультуры, завидовала тому, как у них так просто получается проводить время.

И вроде Юля была такой же. С их постоянными попойками, встречами и зависаниями на квартирах незнакомых людей. Но с каждым днем она будто чувствовала, как эта беззаботность испаряется. А на ее место приходит давление жизни, которое всегда звучало примерно одинаково: «Тебе уже двадцать пять, пора задуматься о чем-то серьезном». И это «серьезное» было темным, расплывчатым пятном, которое пугало сильнее любой облавы.

Если бы не Алина, Юля давно посыпала бы голову пеплом, закрылась в комнате и пила вино, половину вечера разговаривая с котом и кошкой. Лишь бы не думать о том, как хочется хоть на пару часов прикоснуться к тем годам, которые она толком не прожила. Юность ускользнула сквозь пальцы, оставив осадок из неверных решений и страха.

Колокольчик над дверью звякнул, и Юля машинально подняла глаза, чтобы поздороваться. Автоматическая, заученная за годы улыбка уже начала складываться. Она не ждала никого особенного: может, посетительница приехала раньше — на ближайшее время никого не было; или, может, муж одной из женщин, что сидела в кресле. Если так, Юля предложила бы ему присесть на диван и спросила, хочет ли он чай или кофе.

Увидев пестрый букет, именно так и решила себя вести. Прежде чем увидела лицо. Яркие краски роз и гербер ослепили на миг, вызвав в памяти абстрактный образ праздника, не имеющий к ней отношения.

Влад.

Она вжалась в спинку стула, не сводя с него глаз. Все мышцы разом напряглись. И в то же время хотела выглядеть спокойной, даже равнодушной. А он шел прямо на нее, и улыбка на его лице была той, перед которой она слишком долго была слаба: смесь наигранной вины, фальшивого раскаяния и уверенности, что он снова завладеет ее сознанием. Он шел как хозяин, возвращающийся в свои владения.

Юля не могла позволить себе даже такой мысли. Но мысли уже не подчинялись, в висках застучало.

— Привет, — наклонился он к ней через стойку. Букет небрежно упал на столешницу, аромат смешивался с его одеколоном, тем самым, от которого у нее когда-то кружилась голова. Теперь от этого запаха слегка подташнивало.

— Чего тебе? — прошипела она, голос сорвался в хриплый шепот, едва различимый под жужжание фена в глубине зала.

— Пришел поговорить, — ответил он почти обескуражено, оглядываясь по сторонам. Так, будто не хотел, чтобы их слышали, и в то же время наверняка хотел, чтобы у этой сцены были свидетели. Его взгляд скользнул по интерьеру с преувеличенным интересом, но в глазах читалась холодная оценка обстановки. — Я люблю тебя, Юль.

Юля краем глаза видела, что две мастерицы стоят в проходе и смотрят на них. Неизвестно, слышали ли. Но красивый парень с букетом не мог не привлечь внимания. Их любопытные и оценивающие взгляды прилипли к ним.

— Убирайся, — тихо фыркнула Юля, не в силах посмотреть ему в глаза. Она уставилась в экран, в строки расписания, которые поплыли перед глазами.

— Прости меня, — добавил он. — Мы можем выйти?

— Ты приперся сюда, чтобы при всех увести меня говорить? — сморщилась она, чувствуя, как по спине бегут мурашки от злости и унижения. — Я на работе.

— Никого же нет, — он резко оттолкнулся от стойки и развел руками, изображая недоумение, но в жесте пряталась угроза. — Я не прошу многого. Пять минут! Дай мне пять минут, чтобы объясниться.

Юля молчала. Она не могла дышать. Тогда он повернулся к девушкам, что стояли в проходе. Привлек их в союзники. Сделал частью спектакля.

— Дамы, ну скажите ей! — взмолился он игриво-умоляющим тоном. — Скажите этой прекрасной девушке, чтобы не была такой черствой с парнем, который искренне любит ее столько лет.

Земля уходила из-под ног. Юля сидела на стуле, но чувствовала, как слабеют колени. Этого не могло происходить — слишком неправильно, слишком нереально. Он вел себя как всегда. Но от этого «как всегда» сейчас тошнило.

Если сейчас у него не было возможности подобраться к ней через бабушку, он решил сменить аудиторию для своих спектаклей. Юля прикрыла лицо рукой, будто это могло спасти от стыда, разливающегося по щекам, от этого жгучего, унизительного пожара внутри.

— Пойдем! — выпалила она, вскакивая.

Пришлось схватиться за край стола, чтобы не рухнуть. Драматичная игра Влада в ту же секунду испарилась. Он собрался и твердым шагом направился к двери. Придержал дверь, пропуская Юлю вперед, и, одарив следящих за ними девушек сияющей, победной улыбкой, вышел следом.

Они отошли в сторону, чтобы не стоять у дверей. Чтобы никто не подслушивал.

— Что ты хочешь? — спросила она требовательно. Пусть ответит. Она даст ему то, что он хочет, и уйдет.

Стена за спиной Влада была серой и влажной. Где-то над головой гудел кондиционер, роняя редкие капли на асфальт. Вдалеке слышались звуки города: приглушенный гул машин, обрывки разговоров прохожих, но здесь, в этом закутке, время будто остановилось. Юля смотрела не на Влада, а на эту трещину в асфальте — она тянулась от ее кроссовок почти до самой стены: тонкая и извилистая.

— Я хочу начать все заново, — покачал он головой, изображая искреннее, почти мальчишеское сожаление.

— Прошло почти два года, — сквозь зубы произнесла Юля, не глядя на него, впиваясь взглядом в трещинку на асфальте у ног. — Мы чужие люди.

— Но ты все такая же, — сказал он мягче, но фальшивее, и голос его был как мед, в котором тонули мухи. — Я многое понял за это время. Я вел себя как последний кретин. Мне жаль, Юль, правда. Но ты — моя первая и единственная любовь. Я готов меняться ради тебя.

— Почему не «уже»? — едва выдохнула она.

— Что? — нахмурился он, играя в непонимание, но в глазах мелькнула быстрая, хищная оценка.

— Почему ты уже не поменялся ради меня? — она вздрогнула всем телом, голос задрожал. — Ты сейчас ссышь мне в уши своими пустыми обещаниями, как и всегда. Сколько раз я тебе верила? И сколько раз это оказывалось полным пиздежом?

Он стоял, прямо глядя на нее. Никакой эмоции в глазах — только терпение, возможность дать ей выговориться, выплеснуть эмоции. Терпение палача, ожидающего, когда жертва устанет брыкаться.

— Почему ты прицепился ко мне? — дыхание сбивалось, голос становился выше, писклявым, детским, ненавистным ей самой. Стоять становилось все тяжелее. Спина взмокла под тонкой блузкой. — За эти два года ни одна другая дура не повелась на твои речи?

— Мне не нужна никакая другая! — заявил он, чуть ли не ударяя себя в грудь.

— Да, потому что такую идиотку найти еще постараться надо, — почти рявкнула она. — Ты сломал мне всю жизнь. Поэтому иди нахуй. Не подходи ко мне больше никогда.

Он шагнул к ней. Не резко — хуже: мягко, осторожно, будто боялся спугнуть. От этого Юлю накрыло еще сильнее. Пространство между ними сжалось. Он все тот же. Такой же гладкий, выверенный, уверенный, что имеет на нее право. Его право, выжженное в ее психике как клеймо.

— Юль, — произнес он тише, будто они вдруг оказались одни посреди пустой улицы. — Я знаю, что был мудаком. Но... ты правда думаешь, что я не скучал? Ты правда думаешь, что я мог отпустить?

Он потянулся к ее руке. Так медленно, что у нее было время заметить, как дрогнули его пальцы — или он просто хотел, чтобы это казалось дрожью. Иллюзия уязвимости, самая страшная его приманка.

— Не трогай меня, — выдохнула она, но это прозвучало как мольба.

— Я даже не... — он развел ладони, делая вид, что уступает. — Я просто хочу увидеть тебя. Настоящую. Ту, которая смеялась со мной ночами, которая знала меня лучше всех, — он говорил о ней как об умершей, пытаясь воскресить в памяти тот ее образ: покорный, влюбленный, сломленный.

Он шагнул ближе. И теперь, в холодной тени у стены, его лицо казалось другим: тоньше, темнее, ближе к тому Владу, которого она помнила. К тому, что ломал двери. К тому, что ломал ее. В его глазах наконец не было этой слащавой бравады.

— Я не изменился, — прошептал он, — потому что ты не была рядом. Я без тебя никто.

Юля закрыла глаза на секунду — и зря. На долю мгновения она увидела их в прошлом: себя на его кухне, маленькую, согнувшуюся, и его — слишком большого, слишком громкого.

— Хватит, — шепнула она, и в этом слове не было силы, только усталость, бесконечная, костная усталость. — Хватит говорить, будто ты когда-то меня любил.

Он подался вперед, и голос стал тише, ниже, опасно-интимным:

— А кого, по-твоему, я люблю? Кого я вообще когда-то любил?

Слова звучали как угроза, замаскированная под признание. Как напоминание: кроме него, ее по-настоящему никто и не любил. Так он всегда говорил. И она всегда верила.

Дыхание сбилось. Она сделала шаг назад и только тогда поняла, как сильно дрожат ноги. Они подкашивались, как у новорожденного жеребенка. Вот оно. Тот самый момент. Ей всегда казалось: если встретит его вновь, станет сильнее. Будет выше, тверже, взрослее. Но сейчас она чувствовала себя той самой девчонкой, дрожащей на кухне. Время свернулось в петлю, и она снова была в своей клетке.

— Ты не должен был приходить, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Я тебе ничем не обязана.

— Ты мне всем обязана, — сорвалось у него слишком быстро, как вырвавшийся на свободу лай собаки, которую слишком долго держали на цепи.

Он будто сам испугался того, что сказал. Моргнул. Попятился на полшага, сгладил уголки губ в привычную, масленую улыбку.

— Прости. Я... не это имел в виду. Просто... — снова мягко, снова бархатно, возвращая манипуляцию в безопасное русло. — Я запутался. Я скучаю. Я хочу домой, Юля. Ты — мой дом.

Она вскинула на него глаза — и увидела: там нет ни вины, ни тепла. Только жадность. Только привычка считать ее своей. Взгляд собственника, осматривающего вещь, которая имела наглость потеряться.

И она поняла: если сейчас промолчит хотя бы секунду — он снова войдет в ее жизнь. Так же тихо, как сейчас подошел. Зайдет в дверь, которую она только начала приоткрывать для другого. Для Сени. И сожжет все нафиг.

— Влад, — голос ее сорвался на смешок. — Ты сам себе веришь, когда это говоришь?

Он открыл рот возразить, но Юля перебила, выплескивая слова как бритвенное лезвие:

— Ты не скучаешь по мне. Ты скучаешь по контролю. По власти. По тому, что мог приказывать мне жить, как тебе удобно.

Она наклонилась ближе и тихо, почти ласково добавила, и ее шепот был страшнее крика:

— И ты сдохнешь без этого, да?

Его лицо дернулось. Тень злости прошла по скулам. И вот, наконец, настоящий Влад показался: холодный, жесткий, обиженный тем, что игрушка перестала подчиняться.

— Ты... — он прикусил губу, сглотнул раздражение, на шее вздулись жилы. — Ты сама не понимаешь, что говоришь.

— Понимаю, — ответила она, и в этот раз голос не дрогнул. — Лучше, чем когда-то. И последний раз: уйди.

Они молчали секунду, две. Три. Он смотрел на нее так, будто мог протянуть руку и вырвать то, что дрожало внутри. Его взгляд был физическим насилием. Но он не сделал ничего. Просто отступил. Всего один шаг. Но будто целая пропасть пролегла между ними. Пропасть, которую она только что прорыла своими собственными, окровавленными руками.

— Ты еще вернешься, — тихо сказал он. Не угрожающе. — Ты всегда возвращаешься.

Юля усмехнулась уголком дрожащих, обескровленных губ.

— Хватит надеяться на ту, кем я больше не являюсь, — выдохнула она, и это были самые гордые, самые пустые слова в ее жизни. Они ничего не значили. Но она их сказала.

Влад медленно отвернулся и сделал шаг. Постоял секунду, будто проверял, не кинется ли она следом, не упадет ли на колени, не закричит «Влад, подожди!», как делала десятки раз. Но в ответ была тишина. И он ушел к своей машине, не оглядываясь.

Юля наконец выдохнула. Резко, болезненно, будто только сейчас вспомнила, что можно дышать, и этот первый глоток обжег легкие как лезвие.

Колени подкосились. Она прислонилась к стене, закрыла глаза и попыталась удержаться в теле, которое рвалось на части: ноги — в дрожь, живот — в спазм, голова — в оглушительную пустоту. И ненавидела себя за то, что внутри — под всем этим ужасом, стыдом и холодом — все еще что-то тянулось к нему. Отголосок старой зависимости, жалкий и постыдный, как шрам, который чешется к непогоде.

Юля вошла в салон резким шагом, будто дверь могла стать щитом, если захлопнуть ее достаточно сильно. Тонкое стекло даже дрогнуло от рывка. Звон колокольчика прозвучал насмешливо и громко. А пальцы все еще подрагивали — раздражающая, предательская дрожь, от которой не спрячешься ни за стойкой, ни за улыбкой.

Первое, что она увидела — букет. Лежал на стойке как напоминание о том, что он ходил здесь, трогал это, оставил след. Яркое, наглое пятно в ее упорядоченном мире. Она подошла и на ходу смахнула цветы в мусорку. Даже не посмотрела, как они упали и смялись, как сломались стебли с глухим хрустом. Просто избавилась. Как от заразы.

В стороне шептались. Тонкий, осторожный шепот, который резал ее, как нож бумагу. Каждое слово — иголкой в истерзанную кожу.

— Он к ней приходил...

— Такой красивый...

— Она на него так смотрела...

— Может, они помирятся?

Юля стиснула зубы. В висках звенело, внутри все переворачивалось. Казалось, кислород в помещении поменял состав — дышать стало слишком тяжело. В холле пахло его одеколоном. Тяжелый, дорогой, удушающий аромат въелся и не выветривался.

Она встала за стойку, взяла влажную салфетку, провела по столешнице. Салфетка в руках была прохладной и влажной, пахла ромашкой. Юля терла пластик, пока на нем не появились разводы, похожие на следы слез. Краем глаза она видела, как мастерицы переглядываются, как одна из них поправляет прическу у зеркала, делая вид, что занята, но явно прислушиваясь. В углу приемной стоял фикус в огромном горшке, и Юля вдруг подумала, что надо бы протереть и его листья, но руки не слушались.

— Юль, ты норм? — осторожно спросила одна из мастеров. Та, что смотрела на их сцену у двери. В голосе было любопытство, приправленное дежурной жалостью.

— Норм, — коротко бросила она, даже не поднимая глаз.

Ложь дрожала в голосе. Она надеялась, никто не заметит. Но заметили. Конечно, заметили. Она чувствовала их взгляды.

Она машинально посмотрела в окно. Пусто. Слишком пусто, чтобы быть правдой. Он мог ждать у входа. Ждать за деревом. Ждать в машине за углом. Ее передернуло. По спине пробежал холодный пот. Влад никогда не умел уходить окончательно. Он умел только ждать. Как хищник у водопоя.

Юля сглотнула. Пальцы снова задрожали, сильнее. Она сунула руку в карман брюк, достала телефон, отвела в сторону, чтобы никто не подсмотрел в экран. И даже чтобы камера за спиной не заметила ее жалобного сообщения. Этот маленький прямоугольник был спасательным кругом в тонущем мире.

«Сеня, пожалуйста, забери меня с работы. Мне очень плохо».

Не отправила. Стерла. Слишком слабо. Слишком откровенно. Слишком похоже на ту, кем она была с Владом — беспомощной, молящей.

Попробовала еще несколько вариантов. Сеня в тот момент засветился в сети. Видел ли он, что она писала? Зная, как он зациклен, мог. Маленький зеленый кружок был одновременно облегчением и новым источником стыда: он видел ее колебания, метания.

Юля: Заберешь меня с работы?

Отправила и тут же погасила экран. Продолжила делать вид, что убирает рабочее место. Перекладывала чистые бумажки, выравнивала ручки, которые и так лежали ровно. Несколько секунд, и на экране появилось уведомление.

Арс: Да

Одно слово. Без смайлов, без вопросов. Просто «да».

Когда рабочий день закончился и сменщица приняла задачи, Юля спешно вышла из салона. Не прощалась, не смотрела по сторонам, просто шла к выходу, как заключенная на долгожданной прогулке. Она видела, что Сеня стоит чуть поодаль. Так, чтобы они могли видеть друг друга, но чтобы его не заметили из салона. Он стоял в тени куста, неприметный, как и всегда в своей обычной жизни, — и сейчас это было спасением.

Меньше всего ей хотелось сплетен о том, как она отшила одного парня, а через несколько часов ушла с другим. Достаточно было первой части. Ее репутация и так была «интересной». Не надо подливать масла.

Дверь хлопнула за спиной, и на секунду мир будто обмяк: шум сушек, болтовня коллег, запах лака — все осталось внутри. А снаружи — почти летний воздух и ее собственная дрожь, которая теперь билась о ребра изнутри, требуя выхода.

Юля шагнула к Сене. Первый шаг, и нога дрогнула. Второй, и воздух резанул горло. На третьем она наконец увидела, что за его спиной что-то скрыто. Он стоял неестественно прямо, чуть скособочившись, пытаясь прикрыть спиной пространство между лопатками.

Он стоял в тени разросшегося куста сирени: куст уже отцвел, но кое-где еще держались бледные соцветия. И прятал руки. Локти чуть напряжены. Глупо, мило, по-детски. И от этой неумелой таинственности в горле снова встал ком, но на этот раз — другой.

— Ты... чего там? — хрипло выдохнула она, остановившись перед ним.

Сеня втянул воздух, будто вдохнул всю смелость разом, и медленно вытянул руки вперед.

Букет.

Неряшливый. Неровно нарванный — явно с городской клумбы. Пара стеблей торчала в стороны, земля с корешков сыпалась на асфальт. Это не были цветы. Это была идея цветов, воплощенная руками человека, который не умеет дарить подарки, но отчаянно хочет.

Юля замерла. Взглянула на цветы, потом на его лицо. Сеня смотрел так, будто боялся, что она отдернет руку, будто она может развернуться и уйти, и эти рваные цветы останутся самым глупым воспоминанием в его жизни.

Она не отдернула. Просто взяла. Пальцы коснулись шершавых, чуть влажных от земли стеблей. Они пахли не флористикой, а пылью, солнцем и простой зеленью. Полный антипод тому тяжелому, удушающему букету, что сейчас лежал в мусорке. Это было не покупное внимание, а сорванное с риском, вырванное из привычного мира ради нее.

— Спасибо, — наконец прошептала она. И больше ничего.

Они двинулись по дороге. Юля старалась не смотреть по сторонам, но все равно бросала взгляд туда, где, как ей казалось, мог быть Влад. В тени подъездов, за стеклами машин, в поворотах аллеи. Но его не было. И она не знала, что страшнее: видеть его или ощущать это невидимое, давящее присутствие.

— Видел тебя мельком в блузке и брюках, — чуть улыбнулся Сеня, словно пытаясь зацепиться за обыденное. — Ты переодеваешься каждый день?

— Ну... Да, — ответила она, машинально проводя ладонью по ткани джинсов. — Я же говорила: в моем виде никто меня там терпеть не будет. Ладно хоть кольцо в носу прощают.

— Это твоя маленькая часть бунта, — хмыкнул он.

— А как мне лучше? — вдруг спросила Юля, устраивая ему очередной экзамен, нуждаясь в этой простой, понятной игре. — В майке и джинсах или в блузке и брюках?

— И так, и так, — пожал он плечами. — Ну, я не видел тебя особо в блузке — так, немного. Но, думаю, я бы упал прямо посреди салона, если б увидел ближе.

— Значит, все-таки в блузке лучше? — прищурилась она, пытаясь поймать его на слове.

— Нет, — мотнул он головой, и в глазах мелькнула искренняя растерянность перед ее логикой. — Просто видеть тебя в майке я уже привык. Если увижу в платье — упаду. Если увижу в штанах с вытянутыми коленками — тоже. Потому что до этого не видел.

Юля улыбнулась, отводя взгляд. Плечи немного опустились. Напряжение, сковавшее их железным обручем, начало потихоньку спадать. Он был рядом. Сеня был рядом. И не требовал ничего, кроме возможности быть рядом. Это было ново.

Они прошли мимо клумбы между барбершопом и магазином маникюрных принадлежностей, где их салон иногда закупался. Клумба выглядела так, будто по ней прошлись. Растения помяты, земля взрыта, будто здесь дрались или кто-то очень торопился.

Юля посмотрела на клумбу. Потом на букет. Снова на клумбу. И медленно перевела взгляд на Сеню. Он взглянул на нее, чуть поджав губы и приподняв брови — лицо, полное невинности, но в уголках глаз пряталась виноватая, мальчишеская ухмылка.

— Ты что ли? — хмыкнула она, кивая на ободранные цветы в истоптанной земле.

— Ну... — замялся он. — Я.

Секундная пауза. Юля не успела даже понять, как к этому относиться. Ворованные цветы. Глупо. Рискованно. По-детски.

— Купить я не успевал, и так пришлось со смены раньше отпрашиваться, — развел он руками, и в жестах читалось смущение, но не раскаяние. — А эти красивые и... Не сочти меня нарушителем законов флористики Российской Федерации.

Юля несколько раз моргнула.

С одной стороны — жест студента. Она помнила, как Гриша и Алина за такое в свое время оказались в отделении. С другой — такая простая романтика, которой, казалось, уже не осталось в этом мире. Романтика не покупки, а действия. Не подарка, а жеста.

И все же выдохнула. С облегчением и чувством нарастающего спокойствия. Ей этого не хватало. Лучше уж подранные в искреннем порыве цветы, чем вычурный купленный букет ради какой-то цели. Один был инвестицией, другой — исповедью.

— Ты будто знал, чего я хочу, — прошептала она, и это было правдой. Она сама не знала, но он угадал.

Сеня тут же встрепенулся с видом победителя. Ей нравилось давать ему думать, что он герой. Видеть, как он расцветает на глазах. Видеть, как его настроение зависит от нее.

— Так... У нас есть какой-то план на вечер? — осторожно спросил он, когда они подошли к той самой остановке, где раньше сидели на разных концах скамейки.

Теперь они сели рядом. Так, что колено Юли коснулось его. И Сеня намеренно не стал отодвигать ногу — должно быть, пора постепенно стирать границы. Его колено было теплым сквозь ткань джинсов, и это прикосновение не было захватом — оно было вопросом.

— Вообще у меня запланирована прогулка с Алиной, — призналась она, но без угрызений, чувствуя странную свободу говорить правду, не боясь взрыва. — Поэтому, если хочешь, можешь сесть со мной на другой автобус, доехать до нее, а там...

— А там свалить домой, — закончил он и хмыкнул. В этом хмыканье не было обиды, только принятие ее правил. — В целом, меня устраивает.

— Правда? — приподняла Юля брови, не веря, что кто-то может быть так простодушно согласен на крохи.

— Да, ты же сказала ни на что не рассчитывать, — попытался улыбнуться он, но Юля видела, как тень легла между бровей, мимолетная, но заметная — тот самый страх быть ненужным. — Вот я и не рассчитываю. Просто пользуюсь возможностью провести с тобой хоть немного времени.

Юля лишь покивала. Благородно. Самоотверженно. Но внутри что-то ёкнуло от его слов. Он брал то, что давали, и был благодарен.

Автобус, который нужен был ей, ожидался только через десять минут. Зато тот, на котором мог уехать Сеня, пришел почти сразу. Но он остался сидеть рядом, смотря куда-то вперед между домов во дворы, хотя ничего интересного там не происходило. Он просто был рядом. Молча. Без требований. И в этой тишине было больше понимания, чем в любых словах.

— Сень, — мягко позвала Юля. Он тут же обернулся, все внимание сфокусировалось на ней. — У тебя есть цели в жизни?

— А можно пять минут на подготовку? Я учил билет, правда, — посмеялся он и, зажимая ладони между коленей, чуть покачнулся. — Наверное, нет.

— Нет? — она не понимала. Жизнь без цели казалась ей пустым, бессмысленным дрейфом.

— Я объясню. Мне кажется, человечество сейчас слишком зациклено на достижении целей, — заговорил он, и Юля заметила, как сменился тон с дурашливого на серьезный. Замечал ли он это сам — непонятно. — Будто всем обязательно нужно цели ставить, достигать. И общество говорит: «Если ты не ставишь и не достигаешь цели — с тобой что-то не так». Фундаментально, понимаешь?

Он полностью повернулся к Юле, словно ища поддержки. Но она лишь молча слушала, не понимая, к чему он клонит. Ее мир был построен на целях: выжить, вырваться, защититься, стать другой. И вдруг он говорит, что можно без них.

— Я ставил себе цели раньше. Подкачаться, заработать денег, отучиться, получить права, заработать на машину — все то, к чему склоняет жизнь в социуме. Атрибуты, без которых человек — полный лох. Но эти цели не имели ко мне отношения. Я ходил в качалку и не понимал, зачем. Я учился в универе, не спал ночами, готовясь к экзаменам, а на выходе из аудитории не понимал, зачем мне это. Я получил права, но мне не нравится ездить за рулем. И тогда я понял, что мне важен процесс, — он говорил все быстрее, увлекаясь, пальцы нервно переплетались. — Я играю на барабанах лет десять, если не больше. Крутой ли я барабанщик? Не знаю, нормальный. Но у меня никогда не было цели играть в группе. Мне предложили, мне понравилась идея, и так я начал играть. Я делаю дома упражнения по вечерам или утром, если рано встаю, потому что мне нравится чувствовать свое тело в этот момент, — он замолчал, сделал паузу, и взгляд стал глубже, серьезнее. — И я побежал забирать тебя с работы не потому, что у меня цель — завоевать тебя. А потому, что я знаю: мне будет просто приятно быть с тобой хоть сколько-то.

В этой фразе не было давления. Только тихая, удивительная ясность. Он был с ней здесь и сейчас, а не в мифическом будущем, куда Влад пытался затащить силой.

— Ты знаешь, что лукавишь? — чуть улыбнулась Юля, но без осуждения, пытаясь найти в его словах привычный подвох, но не находя.

— Может быть, — пожал он плечами, признавая возможность. — Но надежда — не цель. Ты не медалька, которую можно завоевать. Тут не от меня одного результат зависит. И все, что я могу — надеяться и просто делать то, что хочу. И наслаждаться процессом.

Юля заметила, как подъезжает автобус. Люди на остановке засуетились, толкаясь в бесконтрольной очереди. Когда Юля поднялась, Сеня встал за ней. Двери открылись, толпа подперла сзади. Войдя в салон, Сеня оказался прижатым к спине Юли.

Она почувствовала его дыхание где-то у затылка. Теплое, короткое, будто он вообще забыл, что дышать нужно ровно. Каждый выдох касался кожи, вызывая мурашки. Двигаться было некуда: люди навалились со всех сторон, сцепив их телами так тесно, что любая попытка отодвинуться была бы бесполезной.

Юля стояла прямо, пока не ощутила, как пальцы начинают подрагивать от остаточного напряжения встречи с Владом. И на долю секунды, будто проверяя его, себя, весь мир на прочность, она чуть наклонилась назад. Легонько, но достаточно, чтобы спина коснулась его груди. Это был не жест капитуляции, а попытка опереться.

Сеня замер. Стал абсолютно неподвижным, будто боялся спугнуть птицу, севшую на плечо.

Юля позволила себе выдохнуть. И в этом выдохе вышла часть тяжести, часть страха. Он выдержал ее вес. Не оттолкнул.

— Ты меня успокоил, — произнесла она, откидывая голову назад так, чтобы видеть его краем глаза, чувствуя, как волосы скользят по его футболке.

Расстояние стало почти абсурдно маленьким: ресницы мелькнули где-то у его шеи. Сеня сглотнул, стараясь выглядеть нормально, но глаза выдали все: паника, нежность, страх сделать лишнее движение, гордость от того, что она рядом, и трепет такой, что казалось, он сейчас испарится. Все его существо было открытой книгой, и Юля, привыкшая к шифрам и намекам, читала ее с легким головокружением.

— Правда? — выдохнул он. Очень тихо, почти беззвучно, чтобы слышала только она.

Автобус дернулся, толпа еще плотнее прижала их друг к другу. Юля на секунду закрыла глаза, но не отстранилась. Наоборот, позволила инерции вжать ее в него, почувствовать твердость его тела.

— Правда, — ответила она, и губы оказались так близко к его коже, что шепот был почти осязаем. — Я переживаю насчет того, что мне двадцать пять, а я ничего не добилась.

Он чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к шепоту салона.

— Если представить жизнь в формате двадцати четырех часов, а человеческую... ну, допустим, взять за восемьдесят лет, то у нас с тобой сейчас только около восьми утра. Мы в это время только на работу едем.

Юля похлопала глазами. Такая интерпретация времени меняла восприятие жизни. В восемь утра кто-то еще спит, кто-то уже заканчивает пятое дело, проснувшись в четыре. Но если так смотреть, то сорок лет — это всего лишь полдень. И даже тогда никто не торопится успеть все здесь и сейчас. Он переформатировал ее внутреннюю панику в спокойный, медленный ход часов. Это было волшебством.

— Это просто кризис четверти жизни, — добавил он с улыбкой, и его ладонь чуть соскользнула по поручню вниз — к ее пальцам. — Не переживай, его можно пережить.

— На опыте говоришь? — спросила она, и ее большой палец на миллиметр приблизился к его мизинцу.

— Да, — чуть усмехнулся он. — Было сложно в прошлом году. Успокоило то, что я и не хочу ни к чему, кроме удовольствия, в этой жизни стремиться.

— Так ты гедонист? — удивилась она.

— Мне стоицизм больше нравится, — ответил он, и Юля вскинула брови. Это было неожиданно.

Она замечала по его каналу, по размышлениям, что он не глупый. Но чтобы различать философские течения... Те, названия которых она сама с трудом могла бы вспомнить больше трех. Не говоря о принципах — только поверхностно. Он снова оказался сложнее, чем казался. И это не пугало, а интриговало.

Он снова оплатил проезд за двоих. И Юля думала: «Если сделает так еще раз, переведу деньги за все три поездки». Старый, знакомый страх: быть обязанной, быть в долгу, который потом придется отрабатывать. Сорванные цветы, которые она прижимала к груди, еще могла принять. Но оплату коктейлей в баре, кофе и проезд — это уже начинало пахнуть чем-то тревожным. Заботой, которую потом предъявят как счет.

Или, может, это несло от мужика, стоявшего неподалеку, выставившего на всеобщее обозрение волосатую подмышку. Она нервно усмехнулась про себя, пытаясь списать тревогу на внешние раздражители.

Но чувствовала тепло Сени за спиной, его дыхание у виска и легкое покалывание в пальцах, когда их руки случайно соприкасались на поручне.

— И часто вы с Алиной просто гуляете? — спросил Сеня, будто не вынося монотонного шума автобуса и желая удержать нить разговора.

— Бывает иногда, — ответила Юля. — Она работает два через два, и ей скучно дома в выходные. Поэтому постоянно придумывает мероприятия по типу «празднования наступления лета». Сегодня мы, например, идем провожать весну и встречать лето. Как в студенчестве.

Сеня прикрыл один глаз, будто что-то считая. На лице появилось выражение легкой ностальгии.

— Золотые годы рассвета андеграундной музыки и «Блейзера»? — уточнил он.

Юля чуть не засмеялась громче, чем хотелось.

— Нет, мы познакомились в девятнадцатом, — покачала головой она. — Но... Ты подал мне идею, которую Алина оценит.

— Это какую?

— Одеться в эстетике семнадцатого года, — пожала плечами Юля и робко улыбнулась. — Сидеть во дворе, пить «Гараж» и слушать «Малиновый закат». Слишком глупо для двадцати пяти?

— Для человека в кризисе четверти жизни — самое то, — улыбнулся он. — Но, если честно, не представляю тебя в этой эстетике. А вот Алину — легко.

— Ее и представлять не надо, она всегда выглядит так, будто сбежала оттуда, — фыркнула Юля. — Как намарафетимся, я тебе отправлю фотку. Надеюсь, ты в этот момент будешь сидеть. А то упадешь.

Она снова взглянула на него, откидывая голову назад. На этот раз так, чтобы коснуться затылком его плеча. Будто хотела, чтобы весь автобус видел: именно этот парнишка нарвал ей эти нелепые цветы, будто им действительно по шестнадцать.

— Я, если честно, готов прямо сейчас упасть, — шепнул он, и Юля лишь сильнее прижалась к нему. И намеренно дернула рукой, чтобы кончиками ногтей коснуться его пальцев. Мгновенный, едва уловимый разряд. — Хорошо, что меня сзади подпирают.

— Тебе скоро всех распихивать, — предупредила она, отстраняясь, но не убирая точку соприкосновения спины и его груди.

Сеня расправил плечи, отодвигая от себя двух человек, навалившихся с двух сторон, словно показывал: всех растолкаю, лишь бы очистить тебе выход.

— Выпускайте, пожалуйста! — объявил он громко, когда автобус начал тормозить, и его голос, обычно тихий, прозвучал удивительно уверенно в гулкой толпе.

Люди закопошились. И Юля просто пряталась за спиной Сени, с улыбкой наблюдая за этим актом показного героизма. Улыбка была смущенной, но теплой: она позволяла ему быть защитником, и это не было унизительно. И когда все, кто стоял у двери, вышли, Сеня спрыгнул со ступеньки и подал Юле руку.

Она замешкалась лишь на секунду. И ненавидела тот факт, что на них смотрят. Что она сама заставила людей ожидать, что возьмет эту руку. И положила свою ладонь в его, медленно вышагивая из автобуса.

Наверное, их за это тоже ненавидели. Как и всех, кто задерживает автобус своей неспешностью, отсутствием понимания, что к выходу нужно готовиться заранее. А их — за этот романтический спектакль в пятничный вечер, когда все хотят попасть домой. Но в этой ненависти было что-то завистливое, и Юля это чувствовала. Зависть к их миру, который на эти десять секунд состоял только из них двоих.

— Ну, как твои дрожащие коленки? — спросила Юля, медленно убирая руку с его ладони, чувствуя, как на коже еще секунду держится отпечаток его тепла.

— Держатся на последнем издыхании, — с нелепой улыбкой ответил он и поспешил нажать кнопку светофора.

Здесь, в спальном районе панельных пятиэтажек, воздух был другим: не таким спертым, как в центре, а более свободным, что ли. Пахло мокрой после полива травой, нагретым за день асфальтом и чем-то съестным из открытых окон — то ли котлетами, то ли борщом. Где-то во дворе играла музыка, но тихо, будто соседи уже делали замечание. На детской площадке возле песочницы валялся забытый оранжевый, в черных разводах мяч. Лавочки были старыми, деревянными, с выцарапанными именами и датами — некоторые такие старые, что буквы почти стерлись.

В общем, так же, как в районе Юли, только спокойнее и приличнее.

Дворы были широкими. Между домами на проводах висела пара кед — кто-то тоже вдохновился прошлыми эпохами. Лавочки стояли под облупленными березами, и на дощечках были выцарапаны десятки имен, будто каждое поколение старалось оставить автограф.

Юля шла рядом с Сеней и чувствовала, как внутри постепенно схлопывается паника. Здесь не было маршрутов, которыми она спасалась от Влада. Не было дворов, где она по нему плакала. Эти дома не видели их истории. Они были чистым листом. И она могла написать здесь что-то новое.

И Юля даже понимала Алину, которая говорила, что здесь ей дышится спокойнее. Ведь эти дворы не видели и ее срывов. В этих дворах она лишь гуляет до магазина с тем, кто впервые в жизни смог принять ее такой, какая она есть.

Это было освобождением — быть никем, просто девушкой с букетом сорванных цветов.

Если бы этот район был человеком, он бы молча подал плед и сказал: «Успокойся. Здесь никто тебя не тронет». И она бы поверила.

— Тим говорит, что это «район вечного воскресенья», — сказала Юля, видя, как Сеня озирается по сторонам. — Иногда завидую тому, что в его жизни не было всякого откровенного дерьма. Но не завидую, потому что пиздец в его голове тянется уже давно и бесконечно. Не знаю даже, что сводит с ума сильнее.

— У всех разный порог, — ответил Сеня. — Кому-то маленькая проблема — уже конец света. А кому-то конец жизни — просто неприятность.

— Меня бесит эта мысль, — фыркнула Юля. — Всегда, когда пытаюсь себя ею успокоить, думаю, что я просто слабачка, которая разнылась на пустом месте. Кому-то наверняка хуже, чем мне. Но они не ноют, а продолжают бороться.

— Если бы ты не боролась, то, наверное, мы бы с тобой не говорили, — как-то болезненно ответил Сеня. Голос на миг стал глухим, будто он вспомнил что-то свое. — Можно вопрос? Если не захочешь, можешь не отвечать.

— Давай, — чуть недоверчиво кивнула она, готовясь к чему-то тяжелому, интимному.

— Твоя подвеска с лезвием — это просто образ или значит что-то?

Юля пару раз моргнула и чуть покрутила открытыми руками, словно показывая — все чисто. На запястьях не было шрамов, только тонкие голубые вены.

— Я не режусь, — сказала она. — Поэтому просто образ.

— Хорошо, — выдохнул он.

У дома Тима не было двора. Только парковка и пара лавочек, прячущихся между деревьев. На них уже собирались бабушки, греясь в катящемся к горизонту солнце: уже не дневная жара, но еще не ночная прохлада. Лампочки над подъездами уже загорались желтым-желтым светом. Не мерзким, а успокаивающим. Свет, который обещал: скоро ночь, скоро покой.

Юля помнила, что последний раз была здесь, когда напилась в клубе. И не помнила совершенно, как оказалась в одной постели с Алиной и Тимом. Не говоря уже о настроении того вечера и этих распустившихся кустах по обе стороны подъезда.

— Ну... Спасибо, что проводил, — сказала Юля и чуть улыбнулась, будто примеряясь к этому чувству заново.

— Да ладно, — пожал плечами Сеня. — Ты всегда можешь мне написать. И я приеду.

Юля быстро достала ключ от домофона. Он был у нее с тех пор, как гости в доме Тима стали частым явлением. А спускаться каждый раз из-за неработающего домофона его утомило. Потому он раздал друзьям только по ключу: зайти в подъезд можно, но в квартиру — только одной избранной.

Сеня мялся на единственной ступеньке. Юля быстро взглянула на него и поманила пальцем ближе. Сама не понимала, чего тянуть. Импульс был сильнее страха. И аккуратно коснулась его щеки губами. Тепло, быстро, чуть дерзко. На коже остался след от блеска. Как печать «абсолютно счастлив».

Сеня будто вдохнул и завис. Весь мир остановился на этой секунде. Юля, не дожидаясь реакции, повернулась и скрылась за тяжелой дверью подъезда. Нужно было остаться в этом жесте, не видеть его растерянности, не дать себе возможности передумать.

Поднялась быстро и, достигнув второго этажа, наклонившись у почтовых ящиков, взглянула в окно. Сердце стучало где-то в горле.

Сеня все еще стоял на том месте. Секунда, и он медленно развернулся. Потом вдруг, будто что-то изнутри прорвалось, вскинул руки вверх, как будто выиграл чемпионат мира. И, спрыгивая со ступеньки, хлопнул подошвами кроссовок друг об друга. Он был похож на большого, неуклюжего мальчишку, который только что забил решающий гол. В движениях — чистая, нефильтрованная радость.

Юля закрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться вслух. Смех подступал, теплый и щекотный, смешанный с умилением и грустью. И, наблюдая, как он уходит, уткнулась носом в уже потрепанный букет. Пахло пылью, летом и его отчаянной смелостью.

Он ведь и правда был рад. Был рад ей. И в радости был искренен. Настолько, что это нравилось ей больше, чем хотелось. Настолько, что это не вызывало доверия.

В квартире Юлю встретил слишком знакомый, слишком родной звук любимой песни из колонки. Мелодия, знакомая до боли в зубах от бесконечных прослушиваний в пьяные ночи. Кошка осторожно вышла встречать гостью и спряталась за ногами Алины, выглядывая одним глазом, как маленький пушистый шпион.

— Что за цветочки? — прищурилась Алина, взгляд скользнул по мятым стеблям, и в глазах вспыхнуло понимание, смешанное с восторгом. — А это что за улыбочка?

Юля опустила глаза, делая вид, что сосредоточена на небрежном снятии кед. Но уголки губ все равно предательски подрагивали.

— Сеня провожал, — ответила Юля, проходя на кухню, чтобы найти, куда поставить букет. Она точно знала: в этом доме вазы есть. Иначе и быть не могло. В доме, где царила кажущаяся бесхозность, на самом деле был порядок: чистая посуда, припасенная еда и, да, вазы для неожиданных цветов.

Алина лишь поиграла бровями и скользнула мимо к холодильнику. Через секунду появилась из-за открытой дверцы с двумя бутылками «Гаража». И как только Юля разобралась с цветами, поставив их в первую попавшуюся вазу, Алина всучила ей открытую бутылку. Холодное стекло приятно обожгло ладонь.

— У меня есть к тебе предложение, — повернулась Юля, видя, как хитринка мелькнула в глазах напротив. — Я тебе намекну: Я похож на птицу. На принца? На принца или на орла...

— Я беру вторую бутылку розового вина! — почти прокричала Алина, поднимая руки. — Пойдем! Сейчас будем делать из тебя забивную из «два-ка-семнадцать».

И утянула ее за собой в комнату. Там пахло смесью духов Алины, кошачьей шерсти и старой одежды, которая вечно лежала на стульях. На подоконнике стояли три пустые бутылки и швейная машинка. Кошка, серая и пушистая, сидела рядом и наблюдала с королевским видом, иногда дергая ухом, когда Алина слишком громко смеялась.

В секунду на кровати оказалась куча вещей, музыка заиграла громче — именно так, как в пять утра на чьей-то квартире, кто заманил их на ночь бутылкой «Блейзера». Как же давно это было. Звук был не просто громким, он был наполненным памятью о сигаретном дыме, липком от пролитого пива линолеуме и ощущении, что вся жизнь еще впереди.

— Так, тебе серые или черные? — спросила Алина, рассматривая две пары джинсов, вытряхивая их так, что в воздухе запахло стиральным порошком.

— Черные, конечно, — сказала Юля, забирая понравившиеся. — Колготки в сетку?

— Обязательно! — подпрыгнула Алина и с головой зарылась в ящике шкафа. Раздался звук шуршащей ткани и легкого матерного бормотания.

Когда Юля впервые была в этой квартире, здесь стояла лишь вешалка с кучей футболок, из которых Тим носил в лучшем случае штук семь. Теперь же рядом ютился узкий шкаф, где из вещей Тима, наверное, были только трусы и носки на полке. Шкаф был их общим решением, символом того, что Алина здесь всерьез и надолго.

Алина решила все за Юлю: ей достались колготки с сеткой помельче, потому что у них не было высокой талии. А сама Алина хотела надеть обрезанный самодельный кроп-топ из купленной на рынке футболки «Трэшер», которая была в ее гардеробе уже лет шесть. И потому ей нужны были колготки с талией повыше.

Стоя посреди комнаты, Алина натягивала скинни, подпрыгивая на месте, изображая пойманную рыбу на крючке.

— Ты что, забыла, как в них влезать? — прыснула со смеху Юля.

— Я просто набрала, — ворчала Алина, не переставая мучить джинсы, лицо покраснело от усилий. — Ну ничего. Это же скинни, растянутся.

Юля, снимая свои джинсы, на секунду бросила взгляд на то, как Алина застряла ниже ягодиц. И застыла. Не специально, но Алина заметила. И тоже замерла. Музыка играла, но между ними повисла та самая, знакомая обоим тишина.

Полсекунды. Достаточно для маленькой вспышки прошлого, которое они обе умели держать в секрете в коробке под кроватью. Взгляд, прикосновение, пьяный смех в темноте, который не повторился наутро и никогда больше не обсуждался.

— Ты что, залипла на мою жопу? — хохотнула Алина, убирая прядь волос за ухо. — Я ее хорошо подкачала, да?

— Да, настолько, что она в скинни не влезает, — оценивающе поглядела Юля, пока Алина качала бедрами, хвастаясь.

— Да, будем называть это «подкачала», а не нажрала, — фыркнула Алина, сделала пару глотков и переключила песню. — О боже, какой трек...

Юля стянула майку, но увидела, что на приготовленной для нее футболке уже лежит кошка. Сгонять эту пушистую прелесть не хотелось, та перевернулась на спину и подставила живот. Касаться Юля не стала: хватило одного раза, как она после этого ушла домой с расцарапанными руками. Она стояла в одном лифчике, держа майку в руках, и ждала, пока кошка соизволит уйти.

И в этот момент провернулся замок входной двери. Юля взглянула на Алину, но та не обратила внимания, склонившись над телефоном, тоже в одном лифчике. Они были в своей вселенной, куда реальность с ее правилами и всякими Тимами пока не допускалась.

— Я дома, — объявил Тим, скидывая с плеча рюкзак. Голос прозвучал устало, но привычно.

— В комнату не заходи, — бросила ему Алина, не отрываясь от экрана. — Юля тут голая.

— Хорошо, — ответил он и ушел в ванную.

Алина свела брови и, не одеваясь, вышла в коридор. Юля поспешила аккуратно вытянуть футболку из-под кошки, которая наконец, фыркнув, удалилась требовать еду.

— В смысле «хорошо»? — спросила Алина, когда вода в ванной перестала шуметь, голос прозвучал чуть резче, чем она планировала.

— Хорошо, не буду заходить, — медленно произнес он, вытирая руки. Лишь взглянул на отражение в зеркале, понимая, что не стоило пялиться слишком долго. Но когда проходил мимо, Алина поймала его за руку. Взгляд все равно скользнул по ее телу, и краска прилила к щекам.

— Все в порядке? — спросила она, когда он слишком спешно прошел на кухню.

— Да, — буркнул он, открывая холодильник и утыкаясь взглядом между полок. — Оденься, пожалуйста. Смущаешь.

Алина опустила глаза, понимая, что вылетела к нему в неподобающем виде. И от этих слов, таких простых и таких отдаляющих, внутри что-то ёкнуло. И тут же, покраснев сама, вернулась в комнату. Взглянула на Юлю, которая уже стояла в футболке, покрытой бело-серыми волосами, и они обе рассмеялись.

Из колонки донесся синт одной из знаковых песен того времени, и Юля дернула Алину к себе. Алина хмыкнула, но позволила втянуть себя в движение. Инерция унесла их в пьяные рассветы на кухнях незнакомых квартир. Они танцевали, как тогда: нелепо, смешно, крича друг другу в лицо: «Ну что за, мать его, дерьмо?»

Прыгали, крутились, чуть не завалились на шкаф и рассмеялись так, что щеки заболели. И это была лишь первая бутылка. Что ждало дальше — страшно представить. Страшно интересно, будто дух юношеского поиска приключений медленно начинал захлестывать их уже взрослые головы.

Тим зашел в комнату, когда уже стало можно. Он лишь отодвинул вещи с середины кровати и лег на разбросанное постельное, будто тело было слишком тяжелым для вертикального положения. Кошка тут же забралась на грудь, не спуская глаз с двух успокоившихся наконец подружек.

— Вот, — сказала Юля, застегивая на шее узорный чокер, чувствуя, как прохладная кожаная полоска ложится на горло. — Теперь мы снова выглядим так, будто не умеем выбирать парней.

— А разве что-то поменялось? — бросила Алина, не отрываясь от зеркала, в котором красила губы помадой винного оттенка. И тут же усмехнулась, чтобы было понятно: это шутка. Но в каждой шутке, как они обе знали, только доля шутки.

Юля повернулась к Тиму и встретилась с ним взглядом. Чуть развела руками, словно спрашивая: «Норм выгляжу?» Он кивнул. И взгляд тут же скользнул мимо, за ее спину — к Алине. Еще бы: такого взгляда добивалась только она. В его глазах, обычно отстраненных, вспыхнула на миг та самая, знакомая Юле по песням, нежность. Быстрая, как вспышка, и тут же погасшая под пеплом усталости.

— Я не выгляжу как малолетняя шлюха? — спросила Юля, поднимаясь со стула.

— Нет, — покачал головой Тим, и голос прозвучал приглушенно, будто из-под одеяла.

— А как я выгляжу? — растягивая слова, спросила Алина, подходя ближе, заставляя его фокусироваться на себе.

— Ты выглядишь чудесно, — сказал он лениво и, будто взяв воображаемую гитару, сыграл перебор. Пальцы замерли в воздухе, воспроизводя неслышный аккорд. — Как моя молодость лилового цвета. Вишневый «Блейзер» и «Бонд» с фиолетовой кнопкой... Сердце мое давно уже пред тобою раздето...

Алина лишь заулыбалась, щурясь. Слова сработали: она расцвела, будто политая изнутри. И нависла над Юлей с подводкой в руках, чтобы нарисовать идеальные длинные стрелки, без которых образы не могли быть законченными. Хотя обе знали, что в рисовании стрелок Юля ее превосходила.

— Ты устал что ли? — спросила Юля, стараясь не шевелиться, пока Алина чертила линию холодным, острым кончиком карандаша. — Давно тебя не видела просто лежащим.

— У меня очередной субдепрессивный эпизод, — ответил Тим. — То, что я хожу в душ не из-под палки и встаю вовремя — уже успех. Но на большее не способен.

Спустя время Алина закинула в рюкзак оставшиеся бутылки. Стекло глухо звякнуло о стекло. Тогда Тим, слыша возню и стук, медленно вышел в коридор. Кошка покорно лежала у него на руках, и он пальцами массировал ей живот.

— Все, мы пошли, — сообщила Алина, обуваясь. — А то закат пропустим.

Она подхватила рюкзак на плечо, осторожно придерживая, чтобы не гремело слишком сильно. Юля накинула на плечи ветровку, пока Алина стояла в олимпийке, которую уже больше года носила чаще, чем Тим. А олимпийка была его.

— Если вернетесь снова обе пьяные, то постарайтесь не шуметь, ладно? — попытался улыбнуться он, глядя на Юлю. Она лишь виновато закусила губу.

Алина шагнула к нему, аккуратно обняла и поцеловала в щеку недалеко от губ. Матовая помада осталась ярким следом. Отметила его как свою территорию. Потом щелкнула кошку пальцем по носу, заставляя ту сощуриться, и потянула Юлю на выход.

Закат растягивался над домами, будто кто-то размазал розовый мелок по небу. Небо горело, переливаясь от персикового к лиловому, и это было так красиво, что на секунду перехватывало дыхание. Юля и Алина шли меж дворов, и их уже немного пьяный смех теплом отзывался от серых панелек. В этом свете они даже не казались такими унылыми. Преображающая магия заката и алкоголя работала безотказно.

— Две бутылки — это даже не разминка, — заявила Алина, выбрасывая свою пустую в мусорный бак с характерным звоном.

— Звучит так, будто завтра я буду проклинать свое существование, — хмыкнула Юля.

— Ты это каждое утро делаешь, — подколола Алина, и Юля еле удержалась, чтобы не засмеяться. Это была правда, и от этого было еще смешнее.

Ожившие одинаковые окна следили за ними. Где-то из приоткрытого доносились голоса, откуда-то — запах подгоревшей выпечки. А откуда-то текла музыка и слышался смех. На балконе третьего этажа женщина развешивала белье на растянутые лески, на соседнем сидел белый толстый кот, равнодушно наблюдая за миром сверху. Вся эта обычная пятничная жизнь текла мимо, а они были ее частью и одновременно — вне ее, в своем собственном пузыре.

— Пойдем, — взяла Алина Юлю за руку, и ее пальцы были теплыми и влажными от бутылки.

— Куда? — приподняла брови Юля. Она знала этот тон и эти крепко сжатые пальцы. Так Алина предлагала либо что-то гениальное, либо... что-то на грани здравого смысла.

— Я знаю тут один падик, из которого можно выйти на крышу, — усмехнулась Алина и пошла чуть быстрее, увлекая Юлю за собой в сумеречную глубину двора.

Алина быстро ввела базовый код от домофона, и дверь открылась. Подъезд встретил резким запахом краски с перекрашенных стен на первом этаже. Под единственным слоем все равно проглядывались надписи, которые хотели скрыть. Граффити, признания в любви, матерные слова — призраки прошлой жизни этого подъезда, проступающие сквозь свежую, но дешевую белизну.

Шли быстро и уверенно. Алина явно бывала здесь не раз.

Они поднялись на последний этаж. Дверь на крышу, конечно, была закрыта. Но, как оказалось, лишь видимо. На деле замок открывался простым движением: сначала сильным, уверенным нажатием плечом и потом рывком на себя.

На крыше было тихо. Район мягко светился: окна, фонари, редкие фары машин. Шум улицы долетал сюда глухим, равномерным гулом, как шум прибоя. Розовый закат вытягивался уже к малиновому, расползаясь по краю горизонта. Воздух был прохладным, чистым и пах высотой, свободой и далеким дымом.

— Вот здесь, — сказала Алина, усаживаясь на широкую бетонную плиту, проводя ладонью по ее шершавой, прохладной поверхности. — Небо в нужной нам эстетике.

Юля села рядом и достала из рюкзака еще бутылку, пока Алина возилась с пачкой сигарет. Алина щелкнула зажигалкой, прикрывая ладонью от ветра. Пальцы чуть дрожали то ли от алкоголя, то ли от ветра, то ли от эмоций, которые она, как всегда, не собиралась признавать.

Она поднесла огонек к Юле, и та наклонилась, прикуривая. Их лица почти соприкоснулись в этом коротком движении, и Юля почувствовала на коже тепло пламени и холодный ветер. Она выдохнула, и дым потянулся вверх, растворяясь в розовом небе. На секунду показалось, что мир стал шире и мягче. Так, что боль внутри утихла окончательно. Затяжка была лекарством, а этот вид — терапией.

— Помнишь, мы шатались по таким же крышам, — начала Юля, делая еще затяжку, чувствуя, как никотин и высота кружат голову. — Думали, что впереди нас ждет что-то мегаважное?

— А нас ждало, — улыбнулась Алина. — Просто ты мне не верила, что это будет группа.

Юля посмотрела на нее боковым взглядом и сделала глоток.

— Ты меня спасла тогда, — сказала Юля после паузы.

— Я просто дала тебе сигарету, — усмехнулась Алина, отводя глаза, смущенная этой внезапной серьезностью.

— Ты знаешь, о чем я.

Алина зажала сигарету между зубов и достала телефон. Тут же из динамиков тихо зазвучала музыка. Так, чтобы ноты не уносились ветром, а оставались лишь для них двоих.

— Ты тоже меня спасла, — Алина подняла бутылку, глядя куда-то вдаль, будто обращаясь не к Юле, а к городу, к небу, к себе. — Несмотря на то, что было, а было многое, я рада, что ты до сих пор моя единственная подруга.

— Ну, сейчас нам с тобой рассориться будет означать конец группе, — хмыкнула Юля, пытаясь сбить накал. — А это, наверное, единственное дело, которое для меня не цель, а процесс... И часто ты сюда ходишь?

— Одна — почти никогда, — покачала головой Алина. — Я еще не доверяю себе настолько. Обычно мы с Тимом тут сидим. Он берет акустику и тетрадку. Играет мне свои песни... «Юность во дворах» мы с ним здесь написали.

Юля улыбнулась и отвела взгляд, пряча его где-то между пузырьков пива. Ей было немного завидно — не песне, а этой близости, этой способности вместе создавать что-то прекрасное из тишины и доверия.

— Алин... — шепнула она. — Прости, что не верила в вас. Вы такие милые вместе, если честно, и...

— Ты уже извинялась, — уголком губ улыбнулась Алина, но в глазах мелькнула тень старой обиды.

— Я тогда была пьяная в говно.

— Ну, я тоже, — посмеялась она. — Но мой ответ такой же: мы же с ним до сих пор не вместе. Ты ведь не в нас не верила, а в меня. А я до сих пор ничего не сделала, чтобы доказать тебе обратное.

Юля откинула волосы назад и бросила сигарету в пустую бутылку. Она зашипела и погасла.

— Мне перечислить все, что ты сделала для того, чтобы я могла сказать: «Да, она повзрослела»? — хмыкнула она.

А перебирать было что. Начиная с того, что она все-таки закончила университет, и заканчивая тем, что уже год работала на одном месте. И, зная ее травму, она все ближе подпускала Тима к себе. Пусть медленно, пусть осторожно, пусть изводя его временами — она не убегала от него. Каждый ее шаг к стабильности был тихой, ежедневной победой над хаосом, который она сама же и порождала.

Она не убегала от самой себя. И это было, пожалуй, самым главным.

— Давай не будем об этом, — покачала Алина головой, снова прячась за легкость. — Как дела с Сеней?

Юля встрепенулась и ударила себя ладонью по лбу.

— Я ведь обещала ему скинуть фотку, — вспомнила она.

Алина быстро допила остатки своей бутылки и, чуть покачнувшись, почти подпрыгнула на ноги. Алкоголь и высота делали свое дело, но в движениях была чистая, заразительная энергия.

— Давай, пока закат еще красивый! — замахала она руками, подзывая Юлю встать.

Они поставили телефон, прислонив к бутылкам, и отошли на несколько шагов. Закат расходился позади, ветер трепал волосы, заставляя прикрывать глаза. Алина поставила Юлю так, чтобы свет ложился на лицо чуть сбоку, как она любила. Она водила ее за подбородок, поправляла плечи, как скульптор, работающий с живой глиной.

— И ногу обязательно в сторону отставить, чтоб жопы сочнее были, — напомнила Алина прежде, чем дать команду камере начать отсчет. Это была шутка, но и профессиональная рекомендация.

И после нескольких одинаковых снимков схватила телефон, довольно глядя на Юлю.

— Ну-ка, покажи мне красоту, — бросила она, держа камеру наготове.

Юля слегка наклонилась, волосы с одной стороны, губы чуть приоткрыты, взгляд в сторону. Будто не позировала, а просто случайно получилась такая красивая. Но за этой «случайностью» стояли годы тренировок перед зеркалом и на сцене.

Алина фотографировала быстро, увлеченно, ловя то тень, то свет, то выражение лица, которое Юля считала нелепым, а Алина — идеальным. Или показывала позы, подсказывая, насколько высоко поднять подбородок.

— Каждый раз чувствую себя твоей моделью, — засмеялась Юля.

— Ты и есть моя модель. Все, стой, как стоишь! — скомандовала Алина, но вместо того чтобы нажать на кнопку, убежала к рюкзаку. — Какой семнадцатый год без «Гаража»? Только прикрой эту позорную надпись «Гаррет». А то никакой эстетики.

Юля послушно исполнила еще позу и выхватила телефон из ее рук. Мол, теперь твоя очередь. Алина закатила глаза, но все равно встала. Слегка согнулась в талии, руки в карманах олимпийки, подбородок вперед — так, будто бросала вызов всему этому миру.

Кадр за кадром. И в каждом было что-то от той девочки, которая когда-то разбивала Юле сердце просто тем, как смотрела на мир. И было что-то новое — взрослая, но не потерявшая обаяния. Время оставило на них след, но не отняло огонь.

— Дай поправлю, — сказала Юля и подошла ближе, убирая пряди волос за ухо Алины. Пальцы коснулись теплой кожи, и Алина на миг прикрыла глаза, позволив эту нежность.

— Теперь еще вместе, — объявила Алина, положив пальцы на плечо Юли. Их тела, давно знающие границы и возможности друг друга, легко сложились в знакомые, удобные позы.

Сначала обычное селфи: губы уточкой, смех и волосы, закрывающие половину лица Юли. Потом — поза из того времени: обе на корточках, вытянув одну ногу вперед. Следом Юля делала вид, что курит. Алина высунула язык возле горлышка бутылки. Еще кадр: обе с серьезными лицами, потому что «улыбаться на фотках в 2017-ом — зашквар».

И наконец кадр, где Юля прижалась губами к щеке Алины. А та смотрела куда-то в сторону, будто нашла там ответ на вопрос «что же ждало ее в будущем?». Приятный ответ.

И пока Юля выбирала, какой снимок отправить Сене, Алина открыла еще бутылку. И, закуривая, опустилась рядом с рюкзаком. Движения стали чуть более неточными, взгляд чуть более стеклянным. Но она была счастлива.

— Как думаешь: эту, — Юля показала один снимок, потом перелистнула, — или эту?

— Так скинь обе, — дернула плечами Алина.

И Юля, не долго думая, так и поступила. И лишь подписала отправленные фото одним словом: «Лови».

Сеня прочитал в ту же минуту, но не отвечал. Три точки в статусе «печатает» то возникали, то пропадали. Юля приняла от Алины уже прикуренную сигарету и написала еще, давя на него легким, почти дерзким тоном, который позволяла себе только в таком состоянии.

Юля: Поймал?

Арс: Нет

Арс: Это сбило меня с ног

Юля: Упал вставай

Юля: Встал упай

Арс: Упай чокопай

Юля: Чокопая захотелось

Арс: Встретимся на выходных?

Юля: А ты хочешь прийти с чокопаем?

Арс: Это должен был быть сюрприз ((

Юля: Хорошо, я сделаю вид, что не ожидала этого

Она убрала телефон в карман и лениво покрутила бутылку в пальцах. Голова уже приятно кружилась. Не совсем вразнос, но достаточно, чтобы пустить туда мысли, которые не пропускала на трезвую голову.

Алина сидела рядом, подтянув колени, и смотрела на потемневшее, но еще розовое небо. Молчала. И тишина между ними была теплой, как глоток сладкого «Гаража». Она была наполнена всем, что они пережили вместе, и всем, о чем боялись говорить вслух.

Юля вдруг вздохнула, опустила взгляд и сказала почти шепотом:

— Знаешь... А ведь мы можем в году тридцать четвертом уже больше так не напиться.

Алина резко моргнула. Юля за долю секунды поняла, что натворила. Но было уже поздно: слезы прорвались так, будто Алина ждала этого весь вечер, будто эта фраза сорвала крышку с котла, в котором варились все ее страхи.

— Эй-эй, — повернулась Юля к ней, приподнимаясь. — Ты чего? Я же... Просто так сказала. Пьяная хрень, не слушай!

Алина закрыла лицо ладонями, но это не спасало. Плечи дрогнули, дыхание сорвалось в тихий, бессильный всхлип. Юля попыталась рассмеяться. Успокаивающе, как с ребенком, который ударился коленкой:

— Ну ты серьезно? Это была шутка. Я ведь всегда несу херню, когда выпью. Слушать меня что ли? Все, забудь.

Алина резко убрала руки от лица, размазывая новую водостойкую подводку. На ресницах дрогнули маленькие капельки, смешиваясь с тушью и образуя темные дорожки на щеках.

— Не говори так больше, — выдохнула она прерывисто. — Про вот эти «тридцать четвертые годы». Просто не говори.

Юля села ближе, притянула Алину за плечи к себе, прижала лбом к груди. Ощутила, как мелко дрожит тело, и запах ее парфюма смешался с запахом сигарет и ночного воздуха.

— Ладно. Не скажу. Никаких «тридцать четвертых». Мы с тобой будем пить «Гараж» ящиками и в сорок, и в пятьдесят. И потом с таблетницами будем ходить друг к другу, да?

Алина фыркнула сквозь слезы и уткнулась сильнее. Смех был сдавленным, но это уже был смех.

— Конченная идиотка, — всхлипнула она.

— Эй, «конченная» — это про тебя, — хмыкнула Юля, гладя ее по затылку, чувствуя под пальцами мягкие, тонкие волосы. — Я просто идиотка.

Алина тихо засмеялась и отпрянула, вытирая слезы со щек тыльной стороной ладони, оставляя на коже размазанные черные полосы. Да, они взрослели. Но все равно напоминали друг другу тех девчонок, которыми могли бы остаться, если бы жизнь сложилась хоть немного иначе. Тех, у кого самые большие проблемы были связаны с тем, какой помадой накрасить губы и у кого стрельнуть сигарету.

—Мне срочно нужен супермаркет, — пропела Алина, взглянув на пустую бутылку и сделав трагически-голодное лицо. — А теперь представь, да, как Тиму дома достается. Я вообще ему истерики на ровном месте могу устроить из-за того, что сыр-косичка слишком соленый.

— Ну знаешь, бывало и хуже, — поглаживая ее по спине, сказала Юля. — Терапия явно идет тебе на пользу.

— Боже, у меня же завтра еще созвон с терапевтом, — громко вздохнула Алина, но в этом вздохе уже не было отчаяния, только привычная, почти комичная обреченность. — Ну, будет что рассказать. Ладно, пойдем. Надо купить еще чего-нибудь. И выгулять наши образы ближе к центру, да?

— Мысли читаешь, — улыбнулась Юля, подхватывая сумку. — Надеюсь, сегодня там будет какой-нибудь отборный кринж.

— Типа Человека-паука, трясущего жопой на скамейке? — рассмеялась Алина.

— Да, как минимум, — ответила Юля.

***

Главная улица уже вовсю дышала пятничным беспределом. Воздух вибрировал от колонок, смеха, шагов проносящихся людей и гама компаний, которые будто пытались сдать этой жизни зачет по правильно прожитой молодости. Казалось, весь город выдохнул, выпустив на волю свое второе, ночное, дикое «я». Лампочки мерцали, и спокойные днем декорации превращались в площадку для шоу, о которых завтра утром напишут в новостных пабликах. Здесь пахло пивом, дешевым парфюмом, шаурмой и бесконечной возможностью что-нибудь натворить.

Юля и Алина устроились на скамейке, спрятав бутылки в мятые бумажные пакеты. Чтобы не привлекать лишнего внимания, которое могли привлечь и так, если б захотели. Но в этом жесте была своя детская условность — все всё понимали, просто делали вид. Сидели близко, плечом к плечу, и переглядывались: то со смешком, то с подколом, то просто потому, что было приятно быть рядом.

— Смотри, — хмыкнула Юля, поднимая подбородок.

Перед ними какой-то потрепанный мужик — то ли бомж, то ли алкаш, то ли новый городской сумасшедший (все три варианта не исключали друг друга) — с душой и размахом танцевал под выступление уличного музыканта. Он вращался, прыгал, делал что-то вроде «робота». А люди вокруг снимали, подбадривали, кто-то даже пытался повторять движения.

— Он охуенный, — выдохнула Алина дым, щурясь против ветра, который норовил отправить пепел в глаза. — Если моя старость будет не такой, то я лучше войду в «клуб 27».

Юля фыркнула и ударила ее плечом. «Клуб 27» — их мрачная, вечная шутка о музыкантах, умерших в этом возрасте. Шутка, за которой прятался невысказанный страх не дожить и до тридцати.

На углу, возле закрытого ларька с шаурмой, тусовалась компания подростков: они громко смеялись и передавали по кругу электронку. Рядом с ними стоял мужик в трениках и с пустой бутылкой, пытаясь прикурить от сломанной зажигалки. Дед в клетчатой рубахе, тот самый, что танцевал, уже устал и теперь сидел на лавочке, вытирая пот платком, но все еще покачивая головой в такт музыке, что играла из динамика уличного музыканта. Воздух здесь был густой от запаха жареного лука, выхлопных газов и сладковатого аромата кальяна из открытой кальянной.

Слева ошивалась небольшая компания: четыре парня и одна девушка. Они вели себя как подобает пятнице: чуть громче, чем надо, чуть счастливее, чем позволяли внутренние тревоги. Стояли возле клумбы, незаметно подливая в бумажные стаканчики что-то крепкое, и время от времени посматривали в сторону Юли и Алины.

Не нагло. Так, как смотрят те, кто заметил, но еще не уверен, как правильно подойти. Или те, кому понравились две сбежавшие из 2017 года девчонки.

Алина заметила первой. Ее радар на мужское внимание, отточенный годами, сработал мгновенно.

— Юль, — едва шевельнула губами она, не меняя выражения лица. — Повернись. Только не резко. Вон тот в черной куртке. Третий раз посмотрел.

Юля, конечно, повернулась резко. Алина закатила глаза.

Парень в черной куртке делал вид, что увлечен разговором с другом, но взгляд все равно срывался на них. Он отворачивался, но плечи были неестественно напряжены, выдавая полную поглощенность наблюдением.

— На тебя смотрит, — уверенно сказала Юля, отпивая, и пузырьки щекотали нос.

— С чего ты взяла? — поджала губы Алина, изображая невинность, на которую никто не купился бы. — Мне кажется, на тебя.

— Не-не, — хихикнула Юля. — На тебя.

— Он опять смотрит, — прошептала Алина, и в шепоте зазвучала азартная нотка. — Ща-ща... Вот прям сейчас и решим, кто из нас главная звезда этого вечера.

— Давай, — кивнула Юля, откидывая волосы назад, чувствуя, как ветерок холодит шею. Это была старая игра.

Они обе повернули головы почти синхронно. Два профиля, два взгляда, направленных в одну точку.

И в ту же секунду встретились взглядом с парнем в черном. Он смутился, уши налились предательским румянцем даже в полумгле, а друг засмеялся, ударяя того по плечу, явно подначивая: «Давай, герой, не отступай!»

Юля хмыкнула, пряча улыбку в горлышко:

— На тебя, сто процентов.

Алина отпила, не скрывая довольной ухмылки, и уголки глаз чуть сморщились:

— Получается, еще один человек в этом городе знает толк в проблемных истеричках.

Юля слегка толкнула ее коленом.

Парень в черной куртке решился. Сделал пару шагов к ним, пытаясь выдать на лице максимально «свойское» выражение. Получилось так себе, но усилие они оценили. Он шел, чуть переваливаясь, пытаясь казаться расслабленным, но вся поза кричала о напряжении.

— Девчонки, — начал он, остановившись напротив, голос прозвучал чуть громче, чем нужно, перекрывая музыку. — Вы тут так прикольно сидите. И я вот думаю, что-то знакомое в вас есть.

Юля усмехнулась, покосившись на Алину. «Ну началось».

— Может, я вас где-то видел, — продолжил он, почесав затылок, и этот жест был таким универсально-неловким, что его, наверное, преподавали на курсах. — Не знаю, в Инсте там? Или во дворах?

Алина слегка наклонила голову. Он не хамил, это уже плюс. И не пытался использовать «пикап-приемы», по крайней мере с самого начала. Тоже плюс. Но глаза бегали, разговор строил зыбко, будто боялся, что земля уйдет из-под ног.

— А может, — медленно протянула Алина, растягивая слова как жвачку, — ты просто слишком много на нас смотрел?

Он усмехнулся, но спорить не стал, лишь развел руками в жесте «поймали».

— Тоже вариант. Кстати, — он глянул на Алину, и взгляд на секунду стал более цепким, изучающим. — А ты та самая забивная из семнадцатого?

Юля едва не захлебнулась смехом, который вырвался гортанным, неожиданным звуком. Алина подняла одну бровь.

— Да, — сказала она спокойно, голос плоский, как лезвие. — По малолетке под статью попала. Откинулась, начала дворы держать. Вопросы?

Парень моргнул. Алина ждала, глядя не моргая. В глазах читалось: «Это шутка? Не шутка? Угроза?». Но по ее улыбке, медленно распускающейся в уголках губ, было понятно: да, шутка.

— Ладно, — пробормотал он, отступая на полшага. — Нормально. Бывает.

Юля закинула ногу на ногу, ожидая, что скажет дальше. Даже шоу пляшущего деда не было таким увлекательным, как попытки некоторых парней познакомиться. Это был живой театр абсурда, и они имели в нем роль то ли зрителей, то ли соучастников.

— Слушайте, — он кивнул в сторону компании, взгляд мельком скользнул по их лицам, проверяя реакцию. — Мы с пацанами... На хату собираемся. У нас тут недалеко. А Уля идти не хочет, типа она одна девчонка, стремно ей. Может, вы... ну... с нами?

Он пожал плечами, будто предлагал конфету ребенку. Жест был неуклюжим, выдававшим неуверенность и желание казаться крутым.

Алина и Юля переглянулись. Молчаливый диалог длился две секунды. Взгляд Юли: «Он мутный». Взгляд Алины: «Мы еще мутнее». Еще доля секунды. Брови приподнялись, уголки губ дрогнули. «Почему нет?» — едва заметно пожала плечами Юля. Алина довольно улыбнулась, вытянула ноги и встала, слегка пошатнувшись, но тут же поймав равновесие.

— Ну веди, — сказала она, голос прозвучал нарочито развязно. — Только учти: если ты или кто из твоих дружков хоть пальцем нас тронет, я вам всем лица разобью. Понятно? И это не шутка. У меня справка от психиатра.

Юля прыснула смехом неожиданно и громко.

Парень облегченно улыбнулся, понимая, что она и сейчас шутит. И зря.

— Да мы классные, — выдохнул он, явно радуясь, что самое страшное — приглашение — позади. — Погнали. Меня Аким зовут, кстати.

Они шли за компанией по вечерней улице. Парни впереди что-то орали, смешивая мат, одинокие мысли и попытки произвести впечатление. Голоса сливались в гулкий, бессвязный хор молодости и тестостерона. Их единственная девчонка шла в стороне, прижимая сумку к себе, будто это был щит в мужском море.

— Слушай, а если мы идем туда, где торгуют органами? — спросила шепотом Юля, приближая губы к уху Алины.

— Тогда мы хотя бы узнаем, сколько за нас дают, — ухмыльнулась Алина, и в глазах блеснуло знакомое безумие. — Держу пари, моя печень стоит как минимум как новая барабанная установка.

Юля хмыкнула, чуть спотыкаясь о неровную плитку.

— Ты явно переоцениваешь свою печень.

Бумажный пакет в руке шуршал громче, чем хотелось бы. Они обе уже были пьяные, и шаги были характерным зигзагом, когда ноги еще ощущают дорогу, но голова уже плывет в сладком, теплом тумане.

Аким шел чуть позади компании и постоянно оглядывался. Не чтобы пялиться, но достаточно, чтобы Алина это поймала. Взгляд был не навязчивым, а скорее проверяющим — не передумали ли, не сбежали.

— И что решили? — спросила Алина, не глядя на Юлю, следя за его профилем. — На кого он все-таки зырил?

— У него взгляд, будто он сам еще не решил, — фыркнула Юля, чуть спотыкаясь и хватаясь за рукав Алины.

— Да, мутный какой-то, — прищурилась Алина. — Прям жопой чую.

— Ты про жопу осторожнее, — посмеялась Юля. — Он сейчас услышит...

— Пусть слышит, — скривилась Алина, нарочито повышая голос. — Потому что это значит «я надаю тебе по жопе, если вычудишь какую-то хрень!».

Они прошли мимо сквера, ларька с разноцветными банками энергетика, парня, игравшего на саксофоне какие-то каверы. С каждым шагом город становился тише. И темнее. Уютный хаос центральной улицы остался позади, уступив место тихим, подозрительным переулкам.

Свернули в боковой дворик, потом еще в один. Район малознакомый, хоть и центр: сталинки стояли с облезлыми стенами, пара фонарей моргала, отбрасывая на асфальт неровные тени.

— Давай только без глупостей, — шепнула Юля, и в шепоте впервые за вечер прозвучала легкая, но явная тревога. — За бокалами следим, ни у кого ничего не принимаем...

— Юль, я не дура, — нахмурилась Алина, но голос тоже стал тише, серьезнее. — Если со мной опять что-то произойдет, я себе вены вскрою. А я только начала любить эту жизнь.

— Ладно, — кивнула Юля, сжимая ее руку на миг. — Это я больше себе напоминаю...

Парни впереди затормозили у одного из подъездов и начали копаться в домофоне. Один из них, казалось, самый пьяный, пытался вспомнить код. Тыкал в кнопки с сосредоточенностью ученого, но пальцы не слушались. Девчонка из компании вздохнула так, будто ее утомило это еще три месяца назад. Терпение висело на волоске.

Подъезд встретил холодным сквозняком и запахом сырости, кошачьей мочи и старого линолеума. Поднимались громко, и один из парней только успевал шикать: мол, соседи спят. Шаги гулко отдавались в пустой бетонной шахте.

На третьем этаже распахнули дверь. В прихожей воняло кошачьим туалетом, хотя никакого кота видно не было. На полу валялась куча обуви: вперемешку кроссовки, шлепанцы и чьи-то сапоги не по сезону. В комнате, куда их провели, на стенах висели постеры с рэперами и дешевые светодиодные гирлянды, которые мигали разными цветами, создавая нервную, дерганую атмосферу. На журнальном столике, помимо чипсов и бутылок, стояла пепельница, полная бычков, и лежала забытая пачка «Бонда». Окна были наглухо закрыты, и воздух стоял спертый, как в подвале.

Музыка тут же заиграла из колонки: что-то популярное, но на вкус Юли безвкусное. Мерный бит заполнил пространство, создав иллюзию веселья.

— Ну располагайтесь, — сказал Аким, чуть волнуясь, потирая ладони. — Вот стаканы, наливайте что хотите.

Все расселись по углам: кто на ковер, кто на старом диване с продавленными подлокотниками. Алина и Юля устроились на подоконнике. Стратегическая позиция: обзор на всю комнату. Отсюда лучше видно происходящее, да и до стола недалеко.

Компания постепенно оживлялась разговорами и смехом. И в этот момент девочка — кажется, Ульяна — подошла к ним. Встала напротив Алины, скрестив руки на груди в защитном жесте.

— Можно сказать странность? — поправила волосы, не глядя в глаза.

Алина приподняла бровь, готовая к чему угодно. Тело напряглось, ожидая подкола, похабщины или глупого вопроса.

— Я... Подписана на тебя в инсте, — тихо произнесла она. — У тебя классные сторис. И.. И вообще ты классная и... Красивая... И смелая.

Алина застыла на секунду, моргнула. Юля тут же улыбнулась и сделала пару глотков.

— Серьезно? — спросила Алина, но тон был мягче, чем обычно, почти нежный. — Ты первая, кто подошел и сказал это вживую в рандомный момент.

— Я просто смущаюсь обычно, — теребила рукав Ульяна. — Но сегодня... Это я сказала Акиму, что пойду с ними только если он вас уговорит.

Щеки залились румянцем. Юля прыснула и чуть не поперхнулась.

— Думали, акт женской солидарности. А оказались разменной монетой какой-то личной драмы, да? — предположила она, видя, как Аким смотрит в их сторону. И теперь понимала: взгляд направлен ни на нее, ни на Алину. А на Ульяну. И в нем читалась смесь досады, ревности и болезненного интереса.

— Бля, давайте выпьем за это? — спохватилась Алина, чувствуя, как ситуация становится слишком личной и неловкой. — Не знаю, за что именно. За все!

И чокнулась сначала с Ульяной, потом с Юлей.

Поначалу все шло ровно: шутки, чипсы, стук бокалов. Но под слоем шума быстро проступила скудная, знакомая до тошноты подложка обычной мужской тусовки. Парни начали буксовать. Они будто по десятому кругу заводили свои истории, звучавшие одинаково: «А помнишь, мы тогда...» или «А он, короче, такой...». Шутки были плоскими настолько, что Алина даже не стала бы сравнивать их со своей фигурой, а хвастовство таким же дешевым, как освежитель воздуха в этой квартире.

Первой не сдержалась Юля.

— Так, господа, — произнесла она, приподнимаясь, и голос, хриплый от сигарет, перекрыл нудное бормотание. — Вам не кажется, что слишком тихо? Я как будто на поминках сижу.

Парни заржали и с интересом глянули на них. Взгляды оживились: наконец-то что-то происходит. Алина поднялась следом.

— Да, пацаны. Мы согласились, думали, тут будет мощная вписка, а ощущение, что я на классном часу, — дернула головой, откидывая волосы, и жест был полон презрительной небрежности. — Вы хоть, блять, в курсе, кто мы такие?

Из колонки играла попса. Та, до которой Юля еще не напилась. Мерцающий, безликий бит был оскорблением слуха.

— Боже, выключи эту хуйню, — попросила она, морщась будто от боли. — Я так не бухаю. Набирай: «Доски и гвозди». Набирай-набирай.

Парень на ковре недалеко от колонки достал телефон и включил первую песню, самую популярную на стриминге. Из динамиков вырвался жирный, грязный гитарный рифф — тот, которым Тим рвал зал во время «Три сотки». Звук заполнил комнату, смывая с нее вонючий налет унылости.

— Вот, другое дело, — протянула Алина, крутя головой в такт, и тело уже начало непроизвольно дергаться.

По Ульяне стало понятно: ей сделалось комфортно. Напряжение в плечах спало, губы тронула робкая улыбка. Несмотря на то, что в одной комнате с ней были те, на чьем концерте она, возможно, бывала. И когда Юля схватила ее за руку и затянула в их маленький круг, та поддалась настроению.

И через какое-то время в этом шутливом домашнем слэме участвовало уже больше людей. Без агрессии, без желания толкнуть сильнее. Только легкие напрыгивания и порой неловкие прикосновения. Это был пародийный хаос, лишенный злобы, но полный того духа, которого так не хватало вечеру.

Юля держала бутылку в руке, как микрофон.

— Может, вам рилс снять? — предложил парень, отвечавший за музыку, и в глазах зажглась искра азарта: он почуял контент. — Типа... Ты сидишь играешь на барабанах воображаемых, а ты поешь. Взять припев без пацана и норм.

Юля посмотрела на Алину. Та пожала плечами, играя пальцами так, будто крутила палочку. Игривость жеста говорила: «А почему бы и нет?». И села на диван, выгоняя парней. Расставила ноги, будто поставила на педали, и была готова играть свои партии, не переживая о звучании. В позе читалась вся ее сценическая уверенность, вернувшаяся, как только появилась музыка.

Запустили песню заново. И пока Юля ждала вступления, Алина уже с серьезным лицом колотила по воображаемым барабанам. Носок пинал пол так, будто хотела добиться глухого, пробивного звука бочки. А руки летали над тарелками, не забывая, в какой части добавляла восьмую ноту в райд.

И когда партия Тима кончилась, Юля вступила в свой куплет с полной решительностью, будто делала это не на маленьком задрипанном квадрате по непонятному адресу, а как минимум в «Силе воли» перед семьюстами человек.

— Вы выглядите как «Тату», — хохотнул один. — Если вы понимаете, о чем я.

— Это премиум-контент, малыш, — выпалила Алина и, будто специально, закусила губу, глядя на Юлю. — Подписку оформлять будешь? Бесплатный период закончился.

Парнишка настоял на еще паре ракурсов, записали и их. Но уже после третьего Алина завалилась на диван, смеясь. И Юля устроилась рядом, как пантера, зашедшая в курятник. Ульяна сидела чуть поодаль, периодически бросая взгляды в их сторону. Аким смотрел на нее. Между ними висела невидимая, но ощутимая нить напряжения.

«Оператор» отправил Юле все исходники со словами, что если нужен будет оператор, работающий за хачапури и бутылку пива, то теперь у них есть его контакт. А парни тем временем начали разгоняться. Алкоголь наконец добрался до мозгов, и они перешли в фазу откровенного, унылого бреда.

Один заливал в себя как в бездонный колодец, рассказывая историю про кореша со связями, который отмазал его от ментовки. Но только тупой не понимал: история на полтора процента реальна, а на девяносто восемь с половиной — обычный газ. Голос стал громким, натужным, глаза остекленели. Другой начинал каждую фразу с «Я», строя из себя альфача с канала по соблазнению с одиннадцатью подписчиками.

— Если оценивать уровень хуйни от «мама, забери меня отсюда» до «тут сейчас начнется полный пиздец», где мы? — спросила Алина, нарочно поглаживая Юлю по коленке, и прикосновение было одновременно успокаивающим и провокационным.

— Где-то на «я вызываю полицию, это преступление против пятницы», — шепнула Юля и пощупала карманы: пачка сигарет была на месте. — Покурим?

Они уже хотели выйти на балкон, как поглядели на Ульяну, которая ютилась в углу с сумкой. Рядом уже вплотную терся парень в футболке с черепом, который еще две бутылки пива назад не обращал на нее внимания. И, поймав ее взгляд, полный немой просьбы, поманила с собой. И все вместе выскользнули на балкон, как секретный женский спецотряд, покидающий поле затянувшейся битвы.

Балкон был маленький, облупленный, с парой кроссовок в углу и тряпкой, болтающейся на леске. И выходил во двор-колодец: темный, с редкими окнами, в некоторых горел свет, и были видны силуэты людей. Где-то на нижнем этаже громко работал телевизор, оттуда доносились приглушенные голоса и закадровый смех. В углу балкона стояла ржавая кастрюля с засохшим цветком.

— Ну рассказывай, — щелкнула зажигалкой Алина, пламя вырвалось, осветив хитрое, заинтересованное лицо. — Кто все эти додики?

Ульяна неловко приняла сигарету и неумело прикурила. Набрала дым только в щеки, но все равно закашлялась, слезы выступили в уголках глаз.

— Ну... Парень в футболке с черепом, Никита, мой типа бывший. А остальные — его друзья.

— «Типа бывший»? — прищурилась Алина, в голосе зазвучал знакомый, хищный интерес к чужим драмам. — Еще и имя какое...

— Ну, мы расстались два месяца назад, — понуро ответила Ульяна, глядя в темноту за перилами. — А сейчас дружим, вроде, просто.

Юля приподняла брови, видя, как пьяный взгляд Алины ищет, за что зацепиться. И Юля знала: Алина найдет. Она всегда находила слабое место.

— Просто? Не трахаетесь по пьяни, ничего такого? — выпалила Алина.

— Ну... — надула губы Ульяна, еще больше сгорбившись. — Он просит об этом никому не говорить.

— Вот мудила! — вскинула руки Алина. — А чего Аким? Он на тебя весь вечер смотрит.

— А я ему, вроде, нравлюсь, — сморщилась Ульяна и сделала еще затяжку, теперь чуть увереннее, но дым снова пошел не туда. — Но он мне не особо. Он лучший друг Никиты, и Никита не в курсе чувств Акима. Я ему сказала: если хочешь, чтобы я вообще на тебя посмотрела, признайся в этом Никите. Но Аким... Продолжает просто смотреть.

— Ну можно смотреть долго, — хмыкнула Юля, опираясь на перила и чувствуя, как холодный металл холодит локти. — И если долго смотреть, можно увидеть, как ты уже замуж выйдешь. Но ты уверена, что если он скажет Никите, ты захочешь дать ему шанс?

— Он так хотя бы покажет, что не просто зырингом заниматься умеет, — хмыкнула Алина, смахивая пепел за окно длинным, размашистым жестом. — В парне вообще главное — поступки.

— Да в любом человеке главное — поступки, — добавила Юля, и голос прозвучал тише, задумчивее. — Только если Ульяне Аким изначально не нравится, то он может хоть в лепешку расшибиться, а симпатии не увидеть, — она повернулась к новой балконной подружке. — Я думаю, тебе надо забить на них обоих.

— Не знаю, мне кажется, можно добиться, — лениво проговорила Алина, и в тоне сквозила не столько вера в любовь, сколько спортивный азарт от появившейся любви к спорам.

— Ну назови хоть одного? — развела руками Юля. Она знала ответ. И знала, к чему клонит Алина.

— Ты знаешь, — хмыкнула Алина, отводя взгляд в сторону огней города, но уголок губ дрогнул.

— Он не добивался тебя. Он изначально тебе нравился, просто он добился твоего доверия, — покачала головой Юля, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Когда не нравится — может хоть мир к ногам бросить, но ты будешь любить какого-нибудь придурка дальше, который об тебя ноги вытирает.

Алина с подозрением глянула на нее. Взгляд стал острым, проницающим. Она поняла, о ком на самом деле говорит Юля.

— Ну давай, скажи, что он может стараться сколько угодно, а ты все равно будешь... думать о каком-то козле из прошлого?

Юля напряглась.

— Я ни слова не сказала про..., — Юля сглотнула, слово «Сеня» застряло в горле. — И про «прошлое» тоже не говорила. И вообще не надо меня лечить.

— Ладно, — покачала головой Алина, откидывая волосы, делая вид, что отступает. — Я сделаю вид, что намек твой не поняла. Не мне тебя лечить, ты права.

И пожала плечами, будто ничего не произошло. Но Юля уже кусала губу, чувствуя солоноватый привкус. Потому что понимала: Алина видела ее насквозь. И знала то, что Юля боялась сформулировать. Что призрак Влада стоит между ней и Сеней, и никакие сорванные цветы не могут его оттуда выгнать.

Но вслух этого не стали говорить. Не здесь. И не сейчас.

Поэтому Алина просто посмотрела на Ульяну, которая водила недокуренной сигаретой по дну пепельницы.

— Я думала, все нефоры курить умеют, — усмехнулась она, делая последнюю затяжку и выпуская дым колечками в ночное небо.

— По себе судить не надо, — поддела ее Юля, пытаясь вернуть легкость.

— А я не нефор.

— Да конечно, — хохотнула Юля, и смех прозвучал немного натужно. — Самый настоящий нефор.

— То, что у меня волосы розовые — это не нефорство.

— У тебя новая стадия опьянения, в которой ты считаешь, что ты нормис? — хмыкнула Юля и тоже затушила сигарету, раздавив окурок о бетон с лишней силой.

— Ладно, надо возвращаться к этим додикам, — сказала Алина и глянула на остальных так, будто ждала поддержки.

Но ни Юля, ни Ульяна не выглядели так, будто хотят продолжать вечер в этой компании. И это заставило улыбку на лице Алины растянуться слишком широко, стать хитрой и радостной одновременно.

— А может, пошлем этих долбаебов нахер и свалим? — сказала она то, что изначально и хотела. — Стырим у них бутылку вон того вискаря — или что это за ссанина? — и пошатаемся по городу? — она взглянула на время на телефоне, экран которого был испачкан отпечатками. — Так-то лето началось.

— Да, они странные, — поддержала Ульяна.

— И музыка у них дерьмо, — подхватила Юля.

Смеясь, они вывалились с балкона, запуская с собой запах сигаретного дыма туда, где пахло мужскими носками и пошлостью. Парни над чем-то смеялись и спорили. Алина прошла к столу, когда Юля и Ульяна свернули в коридор. Схватила бутылку виски, почти не тронутую, и зашагала на выход.

— И куда вы? — спросил Аким, видя, что они уходят не вдвоем, но и забирают его мишень для взглядов. — Хорошо же сидим...

Алина сменила выражение лица в секунду: улыбка стала ухмылкой, взгляд острее. Она резко закатала рукава олимпийки и шагнула к нему, вся поза излучала агрессивную, пьяную уверенность.

— «Хорошо сидим» — это когда ты пялишься весь вечер на девчонку, ради которой ничего сделать не можешь? — ткнула пальцем в грудь. — Эй, Никитос, ты в курсе, что твой дружок влюблен в твою бывшую?

Ульяна за спиной хотела вмешаться, но, во-первых, Юля ее остановила, крепко сжав локоть, во-вторых, было уже поздно.

— Че? — отозвался Никита, отрываясь от телефона.

— Чувак...

— Да мне насрать так-то, — фыркнул тот, утыкаясь обратно в телефон.

Алина отступила на шаг, будто готовясь бежать. Хотя взгляд все равно лихо стрелял с человека на человека.

— Конечно, ему насрать, — хохотнула Алина, и смех был звонким, ядовитым, как разбитое стекло. — Он просто одноразовый хуй, который делает вид, что многоразовый, — и зашагала в коридор. — Кто не понял: он до сих пор хочет ебаться с бывшей по пьяни и делать вид, что ничего не происходит.

— Че ты несешь? — заорал он вслед, вскакивая, но друг уже тянул его обратно на диван.

Алина лишь посмотрела на парня у колонки и поднесла к уху пальцы в виде телефона, говоря: «Если нужен будешь — наберем». Жест был одновременно благодарностью за видео и обещанием, которое она никогда не сдержит.

Она не стала шнуровать кеды, даже надевать их толком не стала, лишь бы не мешкать. И когда двое парней вышли за ними в подъезд, бормоча «да чего вы начинаете?» и «оставайтесь, еще выпьем», Алина постаралась посмотреть на них прямо. Несмотря на то, что весь мир уже плыл, а собственные мысли уплывали на дно бутылки, что она держала в руке. Она стояла, слегка пошатываясь, но спина была прямой, а подбородок высоко поднят.

— Запомните, придурки, — произнесла она четко, отчеканивая каждое слово. — Если девушка уходит с вашей тусовки трезвее, чем пришла, то и вы, и ваша тусовка — полная хуйня.

И с этими словами захлопнула дверь, подталкивая ждущих в подъезде Юлю и Ульяну. Глухой удар дерева отрезал их от того мира навсегда. Они расхохотались сразу, как сделали первый шаг по ступеням. Юля и Алина с двух сторон подхватили Ульяну под руки, зажимая между собой.

Они бежали вниз по лестнице, гулко топая, и смех разносился по подъезду, отражаясь от стен. На втором этаже хлопнула дверь, кто-то выглянул, но они уже проскочили. При входе пахло сыростью и побелкой, на стенах были свежие граффити: криво нарисованный кот и надпись «Коля лох».

— Я ничего лишнего не сказала? — спросила Алина так, будто ей было до этого дело.

— Нет, — смущенно мотнула головой Ульяна, но в глазах будто не было искренней благодарности.

— Ладно, мне так-то похер, — отозвалась Алина, махнув рукой и заставляя бутылку виски плеснуть золотистой жидкостью. — Я уже это сказала. Пойдем, будем учить тебя курить нормально. Впереди еще целая ночь...