17 глава

*Звонок*

— Феликс, я тебя прекрасно понимаю, — голос мамы по ту сторону телефона звучал спокойно, но слишком уверенно. — Но нет.

— Но почему? — он искренне не понимал, где именно допустил ошибку.

На самом деле он звонил не спорить. Он хотел похвастаться. Поделиться тем, что по-настоящему его порадовало. Всего за пять минут до конца тренировки их тренер объявил важную новость: в пятницу команда едет в Пусан. Возможная пробная игра, привыкание к полю, к воздуху, к пространству и свобода, которую Феликс ценил больше всего. Он не мог поверить своему счастью, когда услышал про другой город, другую местность, где нет родителей, брата и прочей не самой приятной лабуды. Финал будет проходить в Пусане, а это значит, что подготовка будет серьёзной, и похоже, его там не будет. Большой стадион, другой город, другой ритм — совсем не для него. Так считали родители. Да, возможно, в Сеуле таких стадионов тоже полно, но организаторы выбрали именно Пусан, а это значит, что теперь им нужно будет научиться чувствовать именно эту местность, узреть её не только на бумаге, но и вживую.

Для Феликса вся эта дребедень звучала как шанс. Как что-то очень важное. Почти как награда.

И именно поэтому сейчас было особенно обидно понимать: он, скорее всего, всё это пропустит. Потому что его... не отпускают. Никуда. Совсем.

— Феликс, — повторила мама уже мягче, но от этого не менее решительно, — поговорим дома.

— Ну мам, — он всё ещё пытался зацепиться за разговор, — пожалуйста...

— На меня твои приёмы не действуют, — перебила она. — Поговоришь с отцом — тогда и будем решать насчёт игры. А сейчас я жду тебя дома.

*Звонок окончен*

Связь оборвалась коротким гудком. Феликс ещё пару секунд смотрел в потухший экран, будто надеялся, что мама передумает и перезвонит. Конечно, не перезвонит. Она всегда так делала — сначала мягко, потом твёрдо. Без шансов.

Он медленно выдохнул и убрал телефон в карман. Радость, с которой он ещё пять минут назад представлял Пусан, большое поле, чужой воздух и предстоявшее приключение, сжалась в неприятный ком где-то под рёбрами. Хотел похвастаться. Просто поделиться. А вышло, как всегда.

Феликс прислонился спиной к холодной стене коридора и закрыл глаза.
«Поговорим дома» — это значило долго. Это значило вопросы, взгляды, паузы и отца, который будет молчать дольше всех, а потом скажет одну фразу — и именно она окажется решающей.

Он провёл ладонью по лицу, стараясь собраться. Злиться было бесполезно. Кричать — тем более. Он знал правила этой игры не хуже, чем тактические схемы на поле. Если хочешь чего-то добиться — держи удар и жди момента.

— Отлично... — пробормотал он себе под нос и выпрямился.

Через несколько минут ему всё равно придётся ехать домой, ведь у него есть почти личный водитель в лице брата. Это было даже смешно, хотя скорее страшно.

Через несколько минут ему всё равно придётся ехать домой — у него ведь почти личный водитель в лице старшего брата. От этой мысли хотелось усмехнуться, хотя на самом деле было не смешно, а скорее тревожно. Потому что когда тебя постоянно контролируют, держат на коротком поводке и не дают сделать ни шага без разрешения, чувство свободы становится чем-то абстрактным, почти недостижимым.

Возможно, всё началось ещё в детстве. Он был слишком активным, слишком шумным, слишком живым — с ним вечно что-то случалось. Тогда за ним и закрепился этот ярлык: маленький ураган. С годами он не исчез, только стал поводом для бесконечной опеки. Иногда это злило. Иногда ранило. А иногда, как ни странно, действительно спасало.

На поле всё было иначе. Проще. Там никто не спрашивал «почему». Там ждали результата — здесь и сейчас. И Феликса это полностью устраивало. Особенно сегодня, когда, к удивлению, его никто не дёргал, не провоцировал, не лез под кожу. Тренировка прошла ровно, спокойно, почти правильно.

Он поправил волосы и направился к раздевалке, решив хотя бы на этом этапе выкинуть из головы Пусан. Получалось плохо. Мысль о том, что подготовка к финалу может пройти без него, неприятно царапала изнутри, цеплялась за сознание, никак не отпуская.

Зайдя обратно в раздевалку, он тихо опустился на лавку и уставился в пол. Не было ни слёз, ни истерики — только тяжёлое, глухое разочарование, оседающее где-то глубоко внутри. Боль приходила не вспышкой, а давлением: от осознания, что его жизнь слишком часто оказывается в чужих руках, а не в его собственных.

Феликс задержал взгляд на знакомом ковре и едва заметно усмехнулся. Да, то, что тогда произошло между ним и Хёнджином, было неправильным. Странным. Возможно, даже безрассудным. Но сейчас это перестало иметь значение, потому что внезапно пришло другое понимание: это было его решение. Его шаг. Никто не тянул, не принуждал, не давил. Он сам позволил себе поддаться мимолётной страсти и получить такие же последствия. Именно это делало момент правдивым, личным, настоящим.

Феликс не хотел, чтобы кто-то узнал. Не из стыда — из гнущего понимания. Ему и так хватало ярлыков, навешанных годами, хватало чужих взглядов и сравнений, которые возвращали его туда, куда он не хотел возвращаться. Этого он хотел избежать. Слишком часто его вкусы менялись, поэтому прошлое хотелось бы поскорее забыть. Раз и навсегда.

Хёнджин не расскажет. Феликс был в этом уверен на все сто процентов. Не потому что он пообещал — потому что и на нём этот знак оставит такой же самый след, как и на Феликсе. Ведь если тень падёт на одного, она накроет обоих. А значит, решение уже принято.

Случившееся останется между ними. Тихой, закрытой страницей, о которой не говорят вслух.

— Ликс, точно всё нормально? — уточнил Минхо, прекрасно понимая всю сложившуюся ситуацию.

— Не переживай. Всё хорошо, — сухо бросил Феликс.

— Ты выглядишь не очень внушительно, — честно признался Минхо, надеясь на продолжение разговора.

— Бывает и такое в жизни, — вздохнул Феликс, ещё сильнее развалившись на лавке и уставившись в потолок.

Минхо не стал сразу отвечать. Он сел рядом, опёрся локтями о колени и несколько секунд просто молчал — так, как умеют только те, кто не лезет, но и не уходит.

— Так обычно говорят, когда уже всё совсем не хорошо, — наконец сказал он.

Феликс тихо усмехнулся.

— Ты, как всегда, слишком внимательный.

— Работа такая, — пожал плечами Минхо. — Следить, чтобы команда не разваливалась. И люди в ней — тоже.

Феликс повернул голову, посмотрел на него боковым взглядом.

— Я не разваливаюсь.

— Я и не сказал, что ты разваливаешься, — мягко ответил Минхо. — Я сказал, что тебе тяжело.

Несколько секунд они сидели в тишине. Где-то хлопнула дверца шкафчика, в коридоре раздались шаги, но здесь, в раздевалке, будто образовался отдельный, замкнутый пузырь.

— Меня просто... никогда не отпускают, — тихо сказал Феликс. — Ни туда, ни туда. Всё решают за меня. И вроде бы это всё из заботы, а ощущение — как будто поводок не ослабляют ни на секунду.

Минхо кивнул, не перебивая.

— Знаешь, — продолжил Феликс, — самое смешное, что на поле я ведь свободен. Там я понимаю, кто я и зачем. А стоит выйти — и снова я чей-то сын, чей-то «слишком», чей-то «нельзя».

Минхо наконец понял, почему для Феликса было так важно оказаться хоть в каком-то футбольном клубе. Это было единственное место, где он чувствовал себя на своём месте. То, что он умел по-настоящему. То, где можно было выдохнуть и хотя бы на время освободиться от чужих рук, дёргающих его, словно марионетку.

Раньше Минхо не был с Феликсом настолько близок. Их общение не выходило за рамки школы, где они редко, но пересекались: никаких разговоров наедине, никаких тем по-настоящему важных у них не было. Феликс был для него чем-то вроде маленького солнца — вечно улыбающегося, даже когда на лице застывала угрюмая моська. Минхо и не задумывался, насколько сильно опека Чана давит на него, насколько глубоко она въелась, не давая этому «котёнку» вырваться из чужих рук.

Осознавать это было неприятно. Даже больно. Особенно вспоминая, что когда-то он ставил Феликса в один ряд с Чаном — таким же «проблемным», шумным, неудобным. Сейчас это казалось несправедливым и глупым. Их общение давно перешло черту сокомандников и знакомых, незаметно шагнув на территорию друзей.

И в этот момент Минхо был уверен в одном:
дать Феликса в обиду он больше не позволит.

— Это всё временно, — сказал он увереннее, чем чувствовал. — Ты сильнее, чем тебе сейчас кажется.

Феликс хмыкнул.

— Ты говоришь это всем или только тем, кто выглядит так, будто вот-вот вырубится?

— Только тем, кто важен, — ответил Минхо и слегка толкнул его плечом. — И тем, кто не привык просить помощи, но нуждается в ней больше остальных.

Феликс закрыл глаза.

— Спасибо, — тихо сказал он. — Правда.

Минхо встал.

— Если что — я всегда рядом. Даже если ты снова скажешь, что «всё нормально».

Феликс не ответил, но уголки его губ дрогнули.
Иногда этого было достаточно.

— Минхо, нужно поговорить, — Хан возник будто из ниоткуда и, не давая времени на возражения, почти силой утянул его в коридор.

Феликс проводил их взглядом. Непонимание мелькнуло на лице, но удивления не было — скорее усталое принятие.

— Ну конечно... — пробормотал он себе под нос. — Сразу видно, как они друг друга нашли. Далеко от своего дружка не ушёл.

— Да что случилось-то? — наконец спросил Минхо, когда они отошли подальше.

— Он со мной почти не разговаривает, — тревожно начал Хан, закрывая дверь в раздевалку и понижая голос. — Вообще. Ни подколов, ни споров, ни привычных закидонов. Ты понимаешь, насколько это ненормально?

Минхо сразу посерьёзнел.

— Ты про Хёнджина?

— А про кого ещё, — нервно усмехнулся Хан. — Он либо взрывается, либо язвит. А сейчас... пусто. Как будто выключили. В школе было всё нормально. Мы даже поссорится успели. Ты понимаешь, насколько это серьёзно?

Минхо прислонился спиной к стене, понимающе кивнул и скрестил руки, продолжая слушать истерику любимого.

— Он сказал, что мечтает держаться от Феликса подальше, — медленно произнёс Джи. — Причём сказал так спокойно, что мне стало не по себе.

Минхо всё ещё молчал.

— Ну чего ты молчишь? — не выдержал этой тягучей, давящей тишины Хан.

— Может, у него уже есть какой-то план, — наконец спокойно произнёс Минхо в надежде, что тот успокоится. Но похоже не сейчас.

— Вот именно об этом я и говорю. — Хан ткнул в него пальцем. — Это не «я спокоен», это «я что-то решил и молчу».

Минхо оттолкнулся от стены и сделал шаг вперёд, стараясь выглядеть расслабленнее.

— Ханушка, ты себя накручиваешь, — мягко сказал он. — Возможно, он тебя просто всё-таки услышал, — он ненадолго задумался и добавил: — Иногда людям правда нужно время, чтобы всё переварить.

— Нет, — покачал головой Хан. — Я его знаю слишком давно. Когда Хёнджин молчит — значит, внутри у него уже буря. Просто без грома.

Минхо выдохнул.

— И что ты предлагаешь?

— Ничего, — честно ответил Хан. — Вот это и пугает. Я не знаю, как к нему сейчас подступиться. Он будто... закрылся.

— Тогда не лезь, — после паузы сказал Минхо. — Серьёзно. Если он решил держать дистанцию — пусть держит. Это нам только на руку. Иногда это бывает единственный способ, чтобы не сорваться.

Хан нахмурился, но кивнул.

— А что там Феликс?

Минхо бросил взгляд в сторону раздевалки.

— Феликс держится. Делает вид, что всё под контролем. Но у него сейчас своих проблем выше крыши.

— Отлично, — устало протянул Хан. — Два человека, которые делают вид, что всё нормально. Чем это обычно заканчивается?

— Тем, что кто-то первым перестаёт притворяться, — тихо ответил Минхо. — И я бы очень хотел, чтобы это произошло без скандалов.

— А они ведь могут, — тяжело вздохнул Хан.

— Могут, — коротко согласился Хо.

Хан слегка усмехнулся, но в глазах мелькнула тревога.

— Мы с тобой, кажется, стали слишком взрослыми для этой команды.

— Или просто слишком внимательными, — поправил Минхо.

Они замолчали.

За столько минут отсутствия Минхо, Феликс уже успел переодеться в свою обычную уличную одежду и даже немного пролистать ленту в телефоне. Тикток быстро наскучил, и он поднял глаза, оглядываясь вокруг. Почти все разошлись, в раздевалке маячили лишь силуэты пары человек.

Вдруг Феликс резко встал: он вспомнил про подвеску, ради которой пришёл сюда раньше всех. Поиск не удался, но пока Минхо ещё не вернулся, у него появилась шанс попробовать снова.

Тем временем Хёнджин уже собирался уходить, ведь куда делся, Хан он даже не подозревал. Пропал и всё. Решив что стоять и ждать его тут бесполезно, он принял решение подождать того в машине. Мило и комфортно. Всё бы ничего, если бы он случайно не наступил на что-то на полу. Нагнувшись, он узнал подвеску Феликса — ту самую, специфическую, с грубым, но стильным дизайном, что идеально подходила младшему. Вывернув из-за шкафчиков, Хёнджин буквально наткнулся на Феликса, копошащегося на полу в поисках.

Поза его была идеально прекрасной: на четвереньках, задница соблазнительно изогнулась вверх — гладкая, упругая, манящая в полумраке раздевалки. Хёнджин на миг замер, забыв о подвеске в руке; цель растаяла, уступив место воспоминанию о их запретной близости. Он так и не разглядел её толком раньше — эту манящую округлость, бархатистую на вид, обещающую тепло под пальцами. Желание потрогать накрыло волной, жаркой и неудержимой.

— Красивая задница, моделька, — Хёнджин подмигнул и шутливо шлёпнул ладонью.

Феликс вздрогнул и подлетел, ошеломлённый внезапным касанием. Сердце заколотилось; он поднял взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как чужая фигура уходит, небрежно помахивая его подвеской.

— Эй, это моё! — вырвалось у Феликса громче, чем он хотел, с ноткой отчаяния и растерянности.

— Догони — получишь обратно, — бросил тот через плечо, с лукавой усмешкой, обещающей больше, чем просто вещь.

Феликс не раздумывал ни секунды: рванул вперёд, подхватывая свои вещи на лету. Он бросился следом за Хёнджином, стараясь не споткнуться в своих ботинках по скользкому полу раздевалки.

Подвеска была не просто вещью — это его личная собственность, святое, трогать которое никому не позволено. Видеть её в чужих пальцах жгло невыносимой обидой и наглостью, которая для Хёнджина была привычным чувством.

Распахнув дверь, Хёнджин чуть не налетел на Хана, что спокойно стоял неподалёку, но вовремя отпрыгнул, заметив боковым зрением дверь.

Они с Минхо переглянулись — быстрый, многозначительный взгляд, полный невысказанных вопросов.

Следом вылетел Феликс, отчаянно пытаясь догнать убегающего. Оба быстро оказались на улице, в прохладном вечернем воздухе, что только добавлял ощущение несправедливости и безысходности. Как только Феликс умудрился схватить Хёнджина за локоть, пальцы ту вцепились мёртвой хваткой, не отпуская.

— Отдай, — прошептал он, пытаясь отдышаться, грудь вздымалась от бега.

Хёнджин повернулся медленно, будто чужие движения едва коснулись его. Губы изогнулись в самодовольной улыбке; пальцы с цепочкой скользнули к ключице Феликса, спускаясь ниже, нагло, вызывающе.

— А если не отдам? — проурчал он. — Что тогда, моделька? Догонишь меня... по-другому?

— Ты что, играешь со мной? — Феликс резко убрал чужие руки, отшатнувшись. Кожа горела от прикосновения, но не от желания — от злости.

— А ты разве не хочешь поиграть? Твоя задница так и просит об этом.

Слова ударили, как пощёчина. Феликсу искренне стало противно — эти "комплименты", что сыпались на него слишком часто, от случайных взглядов до пошлых шуточек. Обычно он отмахивался от них, бросаясь в людей в ответ равнодушием и надменностью, но Хёнджин... Хёнджин заставлял чувствовать себя грязным и униженным. Сердце Феликса сжалось от тошнотворного холода — воспоминание о том, как его сбросили с чужого члена, оставив слишком уязвимым в чужих руках. Это было и логично: Хёнджин источал превосходство, наслаждаясь властью, а Феликс... Феликс просто хотел назад свою жизнь, свою гордость.

— Ну так что, догонишь меня теперь в машине — и я верну подвеску, — Хёнджин снова помахал цепочкой перед его лицом, дразня, искушая.

Феликс инстинктивно дёрнулся, пытаясь схватить её. Пальцы сжались в пустоте — ничего не вышло.

— Феликс, — усмехнулся Хёнджин, наблюдая за его реакцией, — какой же ты предсказуемый. Честно. Иногда ты так тупишь, что я до сих пор удивляюсь, как тебя вообще куда-то ведёт жизнь.

Феликс вспыхнул, но вместо привычной ярости сдержался. Он сделал шаг вперёд, сжав кулаки, и холодно сказал:

— Хёнджин, хватит играться. Отдай.

— Охохо, — усмехнулся Хван, отступая на пару шагов назад, — так просто? А где же весь драйв? Где азарт? Ты же всегда такой горячий, Феликс.

Феликс отмахнулся:

— Азарт — это не когда чужие руки лезут к моему.

— Поверь, мои руки были там, где нельзя трогать, — но ты же разрешил. Что мешает повторить?

— Твоё хамство. И твоё желание потрахаться. Неужели я тебе так нравлюсь, что ты готов меня любыми способами затащить в постель?

— Тебя долго уговаривать не придётся — сам прыгнешь, — на секунду Хёнджин и правда потерял бдительность.

— Да ты что? — наконец-то выхватил свою цепочку Феликс.

Его пальцы сжались вокруг холодного металла с триумфальной улыбкой. Сердце колотилось, но не от страха — от того самого азарта, который он отрицал. Хёнджин стоял слишком близко, его дыхание касалось кожи, а в глазах плясали искры вызова.

Хёнджин усмехнулся, не отступая ни на шаг.

— Видишь? Тебя тянет ближе. А цепочка-то... она же не только для украшения, да? Может, прикуешь меня, чтоб не убежал?

Феликс фыркнул, но щеки предательски покраснели. Он резко толкнул Хёнджина в грудь, отбрасывая на пару шагов.

— Мечтай дальше. Следующий раз тронешь — сломаю тебе пальцы. Идиот.

Но Хёнджин только рассмеялся, поправляя растрепанные волосы.

— Обещаешь? Я запомню.

В этот момент на горизонте наконец показались Хан и Минхо. Они не понимали всей ситуации, но видели напряжённые фигуры и скрученные эмоции между двумя парнями.

Феликс, стараясь успокоиться, спокойно направился к ним, застегивая подвеску и стараясь держать дыхание ровно.

Хёнджин же остался чуть поодаль, наблюдая за Ханом и медленно двигаясь к нему. Казалось, что всё самое интересное уже позади — но в воздухе ещё висело напряжение, которое обещало, что это не конец игры.

— Тебе Минхо больше не нужен? — с лёгким раздражением спросил Феликс, даже не пытаясь скрыть усталость в голосе.

— Нет... наверное, — растерянно ответил Хан, будто сам не до конца понял, что происходит.

— Отлично, — Феликс усмехнулся и потянул его за руку, собираясь уйти, но движение тут же остановилось.

— Ты ничего не хочешь объяснить? — спокойно, но настойчиво спросил Минхо.

Феликс закатил глаза, словно разговор начинал его утомлять, и медленно, подчёркнуто ровно произнёс:

— Не вижу повода что‑то объяснять. Ничего не случилось. И если ты не настаиваешь — я, пожалуй, пойду.

Он развернулся и направился прочь, не оборачиваясь.

Почти сразу его взгляд пересёкся с Хёнджином, который шёл навстречу — очевидно, к Хану. Феликс остановился. Всего на секунду.

— Я тут подумал, Хёнджин, — сказал он спокойно, но в голосе прозвучал холод. — Наша с тобой война бессмысленна. С тобой её вести — заведомо пустая трата времени.

Хёнджин замедлил шаг.

— Так что я объявляю капитуляцию, — продолжил Феликс, глядя прямо в глаза. — Но не путай это с поражением. Это лишь значит, что если ты подойдёшь ко мне хоть на шаг... ты за это заплатишь.

Он чуть усмехнулся — без злости, без эмоций.

— Обещаю.

И, не дожидаясь ответа, Феликс развернулся и ушёл, оставив за спиной густую, натянутую тишину — такую, в которой слишком многое так и осталось несказанным.

Он точно знал одно: он ответит, отомстит. За каждый пошлый подкат, за каждую неуместную попытку перейти границу, за это липкое ощущение, будто его право на личное пространство можно игнорировать. Он ещё не понимал как именно, но был уверен — найдёт способ. Обязательно.

Да, рядом с Хёнджином в груди иногда возникало странное, сбивающее с толку чувство — будто сердце на мгновение забывало, в каком ритме ему положено биться. Но это ничего не меняло. Совсем ничего.

Феликсу было плевать, какие эмоции тот вызывал. С ним так нельзя.
Он не игрушка.
По крайней мере — точно не для Хёнджина.

— Хан, пойдём, — сказал Хёнджин без прежней насмешки, почти устало.

— А объяснения? — не выдержал Хан. — Хоть какие‑нибудь. Хоть от кого‑нибудь.

Хёнджин на секунду задержал на нём взгляд, будто решая, стоит ли вообще что‑то говорить. Потом просто качнул головой.

— Не здесь.

Он перехватил Хана за запястье и потянул за собой, уже не скрывая раздражения. Не грубо — но настойчиво, ясно давая понять: этот разговор не для чужих ушей.

Хан хотел вырваться, хотел ещё что‑то сказать, но, столкнувшись с напряжённым молчанием Хёнджина, сдался. Иногда вопросы действительно лучше оставить. Хотя бы до машины. А иногда — до момента, когда тебя вообще будут готовы услышать.

Минхо остался стоять, глядя им вслед, пока их силуэты не растворились среди машин и вечернего шума. Его раздражение было почти бесшумным, даже слишком липким для человека, который был готов разорвать Хёнджина лишь для собственного удовольствия. Больше всего он злился не из-за того, что Хана у него буквально утащили — с этим он ещё мог смириться. Уже привык. Его больше беспокоил Феликс.

Слишком ровная походка. Слишком спокойный взгляд. Слишком собранный для человека, у которого внутри, по ощущениям Минхо, всё должно было трещать по швам.

Он слишком хорошо знал этот тип «спокойствия». Когда эмоции не исчезают — их просто запирают. Глубже. Потише. До тех пор, пока они не начинают душить изнутри.

Минхо сжал челюсть.
Ему не нравилось это ощущение — будто он что-то упускает. Будто за холодной маской Феликса скрывается не просто усталость или злость, а нечто куда более опасное. То, что уже нельзя будет исправить разговором или шуткой.

— Только бы ты не решил тащить всё в одиночку... — тихо пробормотал он, сам не зная, услышит ли кто-нибудь эти слова.

Вечер опускался медленно. И почему-то казалось, что впереди у них не затишье — а пауза перед чем-то куда более громким.

Хёнджин молча открыл машину, бросил сумку куда-то под ноги и сел за руль. Хан устроился рядом, пристёгиваясь чуть резче, чем нужно.

— Ну? — наконец выдохнул он. — Теперь можно?

Хёнджин не сразу ответил. Он завёл двигатель, дал ему пару секунд поработать, будто собираясь с мыслями.

— Поверь, это не твоё дело, — сказал он тихо. — И не Минхо. И даже не команды.

— Тогда почему это выглядит как проблема для всех? — Хан повернулся к нему. — Ты сегодня сам на себя не похож. И Феликс похоже уже тоже.

Хёнджин сжал руль.

— Потому что некоторые вещи лучше не трогать, — коротко бросил он. — Сегодня я это понял слишком ясно. Я натворил столько, что впервые в жизни мне правда стыдно. Не потому что так надо, а потому что я — придурок, который делает всё подряд, кроме того, что действительно нужно.

Хан невольно замер.
Хёнджин признавал ошибку. Не огрызался, не отшучивался, не уходил от разговора. Просто говорил. Спокойно. Честно. И от этого становилось даже не по себе.

— Так ты всё-таки решил держаться от него подальше, — вырвалось у Хана, чуть невпопад, но он сразу понял, что попал в точку.

Хёнджин усмехнулся — криво, без привычной самоуверенности.

— Да. Решение я принял. Головой.
Он сделал паузу, сжал руль сильнее.
— Вот только моему телу на это плевать. Ему вообще всё равно, что я там решил.

Хан нахмурился, внимательно посмотрел на друга.

— С тобой точно всё нормально?

Ответа не последовало сразу.

— Я не знаю, — наконец выдохнул Хёнджин. — Честно. Я вообще не понимаю, что со мной происходит. Ни в последнее время, ни сегодня, ни... — он запнулся, — ни прямо сейчас.

В машине повисла тишина. Не неловкая — тяжёлая. Та, в которой слова уже не помогают, но и молчание не даёт облегчения.

Хан тихо кивнул, не задавая больше вопросов. Иногда человеку нужно не решение и не совет. Иногда ему нужно просто время — чтобы не развалиться окончательно и хотя бы попытаться понять самого себя. Хан уже всё понял, остался Хёнджин.

***

— Ты чего так долго? — обеспокоенно спросил Чан, бросив на брата быстрый мимолетный взгляд. Его насторожила пустота во взгляде младшего — слишком знакомая, слишком тихая.

— Ничего, — ровно ответил Феликс, пристёгиваясь. — Просто задержался.

Чан не стал переспрашивать. Он и так понял: «ничего» у Феликса почти никогда не означало «ничего».
Он слышал тот разговор. Про Пусан. Про запреты. Про «поговорим дома». Трудно было не услышать, когда голос мамы раздавался на весь дом громче любого мегафона.

Машина тронулась с места. Несколько минут они ехали в тишине, нарушаемой только гулом дороги.

— Ты знаешь, — наконец заговорил Чан, не глядя на него, — если бы всё зависело от меня, я бы тебя отпустил.

Феликс усмехнулся, но без улыбки.

— Правда..?

— Да... — Чан сжал руль. — Родители иногда путают контроль с заботой. И, признаться честно, я тоже.

Феликс посмотрел в окно. Огни мелькали, размывались, будто город тоже не хотел останавливаться и смотреть ему в глаза.

— Я не злюсь на тебя, — наконец произнёс Феликс, тихо, но уверенно.

— Рад это слышать, — мягко улыбнулся Чан, не отрывая взгляда от дороги.

Феликс на секунду задумался, наблюдая, как за окном пролетают деревья. Внутри всё ещё было неспокойно, но уже не так остро — будто боль притупилась, оставив после себя только усталость.

— Как думаешь... их можно переубедить? — спросил он осторожно.

Чан хмыкнул.

— Не знаю. Папы дома ещё нет. Если ты успеешь поговорить с ним первее мамы — шанс есть.

Феликс выдохнул и неожиданно для самого себя почувствовал лёгкое воодушевление.
Да, Пусан всё ещё болел где-то внутри, но это уже не казалось концом света. Он вдруг ясно понял: его не так просто сломать. Ни запретами, ни чужими словами, ни даже собственными сомнениями.

В этот момент он даже почти забыл о Хёнджине — о том самом имени, которое всё ещё царапало душу, стоило ему всплыть в мыслях. Боль никуда не делась, она просто затаилась, притихла на время. Но сильнее всего ранило не само чувство, а осознание: Хёнджин позволял себе слишком многое. Делал, что хотел, не задумываясь о последствиях, прикрывая всё своей самоуверенностью и привычкой идти напролом.

И именно это было больнее всего — не слова, не поступки, а ощущение, что тебя использовали, не спросив, не подумав, не остановившись вовремя. Но Феликс знал и другое: он сам это позволил.

Он не оправдывал себя и не пытался выставить жертвой. Он сделал выбор осознанно. И от этого не было ни истерики, ни самобичевания. Только тихое, неприятное принятие ответственности.

Он выбрал минутное удовольствие вместо бесконечной войны. Короткий миг тепла — вместо постоянной перестрелки взглядов, слов, эмоций. И, возможно, именно это сейчас отзывалось внутри таким тяжёлым эхом. Но он сам был виноват. Он это знал.

— Значит, будем пробовать, — сказал он чуть живее, расправляя плечи и стараясь выглядеть убедительно. Даже для самого себя.

Чан бросил на него короткий взгляд и усмехнулся.

— Вот это мой брат.

Машина свернула на их улицу. Впереди был разговор, возможно — сложный. Но Феликс больше не чувствовал себя таким опустошенным. И этого сейчас было вполне достаточно.

Автомобиль мягко остановилась у дома. Чан заглушил двигатель, но не спешил выходить — будто давал Феликсу ещё пару секунд собрать мысли в кучу. Вечер был тихий, слишком спокойный для того, что ждало внутри.

— Ну что, ты готов? — спросил он наконец, без нажима.

Феликс кивнул и первым открыл дверь. Дом встретил привычным запахом — чем-то тёплым, домашним, немного успокаивающим. Мама была на кухне, спиной к коридору, и сразу заметила шаги.

— Ты уже дома, — сказала она, обернувшись. Голос ровный. Слишком ровный.

Феликс остановился. Вот он — момент. Ни поля, ни команды, ни чужих взглядов. Только дом, семья и разговор, от которого не убежать.
Почему всё всегда так сложно?

Он уже открыл рот, собираясь сказать хоть что-нибудь, но взгляд сам собой зацепился за отца. Тот ходил по гостиной с телефоном у уха, говорил резко, обрывками фраз, то и дело вскидывая брови и сжимая переносицу. Разговор был явно напряжённым.
Сердце Феликса неприятно сжалось.

Его план рассыпался прямо на глазах. До последнего он надеялся, что отец задержится, что удастся поговорить с ним наедине, спокойно — без давления, без этого тяжёлого взгляда. Убедить. Упросить. Найти нужные слова.
Теперь всё это казалось наивной фантазией.

На секунду стало по-настоящему страшно.

Но отступать было поздно. Феликс заставил себя сделать шаг, потом ещё один. Снял обувь, прошёл внутрь вместе с братом. Чан держался рядом — не навязчиво, но надёжно, словно без слов обещая: я здесь. И это немного успокаивало.

Феликс глубоко вдохнул.

— Мам... — протянул он, стараясь вложить в одно слово всё, чем его наградила природа: мягкость, обаяние, ту самую «невинность», которая не раз его выручала.

Мама обернулась. Она посмотрела на него внимательно, слишком внимательно. Феликс сразу понял — она всё знает. Или, по крайней мере, догадывается.

— Что, Феликс? — спокойно спросила она, вытирая руки полотенцем. — Только давай без этих твоих взглядов, хорошо?

Чан едва заметно усмехнулся, но тут же стал серьёзным.

— Мам, я просто хотел... — начал Феликс осторожно. — Про поездку. Про Пусан.

Мама вздохнула и присела за стол, жестом предлагая ему сделать то же самое. Этот жест был хуже крика.

— Я же сказала по телефону: нет, — твёрдо проговорила она. — И моё мнение не изменилось.

— Но это важно, — Феликс подался вперёд. — Это подготовка. Это шанс. Это новые возможности. Я правда хочу ко всему подготовиться...

— А я не хочу снова готовилась к тому, что ты приедешь с новыми синяками и недосыпом, — перебила она. — Или вообще не приедешь. Я тебя знаю. Мне всего этого придостаточно.

— Мам, со мной будет тренер, команда... — он говорил быстрее, чувствуя, как ускользает контроль. — Это не прогулка, это спорт.

— Именно, — она подняла на него глаза. — Спорт, а не вся твоя жизнь.

Феликс сжал губы.

— Ты не понимаешь, — тише сказал он. — Там... я чувствую себя нормально. Там от меня хотят результата, а не отчётов каждые пять минут.

Мама нахмурилась.

— А ты не понимаешь, что я волнуюсь, — её голос стал жёстче. — Ты несовершеннолетний. Ты уезжаешь в другой город. После всего, что было — я не готова снова отпускать тебя без контроля.

Чан хотел что-то вставить, но одного взгляда матери хватило, чтобы он промолчал.

— Я не могу всё время жить под замком, — вырвалось у Феликса. — Я не маленький.

— Пока ты живёшь в этом доме — ты маленький, — резко ответила она. — И решения принимаем мы. С отцом.

Феликс замолчал. В горле встал ком, но он упрямо сглотнул.

— Значит, даже слушать дальше не станешь? — почти шёпотом спросил он.

— Я тебя послушаю, — мягче сказала мама. — Но это не значит, что я соглашусь.

В этот момент из гостиной донёсся щелчок — отец закончил разговор и медленно обернулся в их сторону.

Феликс почувствовал, как всё внутри снова сжалось.

Отец посмотрел на сына спокойно, почти холодно, но в его глазах было то, что всегда останавливало его с места — абсолютная уверенность.

— Феликс, — начал он ровным голосом, — мама сказала всё правильно. Ты ещё слишком юн, чтобы решать такие вещи сам. Мы понимаем твои амбиции, понимаем твоё желание играть, но есть правила и безопасность.

— Я могу быть осторожным! — вспыхнул Феликс, но тут же почувствовал, как слова звучат жалко, даже для него самого.

— Это не вопрос осторожности, — перебил отец. — Ты не едешь один. И не решаешь всё сам. Мысль о том, что ты мог бы оказаться в проблемной ситуации — это то, чего мы не потерпим.

— Но я же могу с этим всем справиться! — почти закричал Феликс, чувствуя, как гнев и обида накапливаются внутри. — Я не ребёнок! Я не буду сидеть дома, когда у команды важная тренировка!

— Феликс, — холодно сказал отец, перестав шагать по комнате, — это не про твою "готовность". Это про ответственность. Ты просто не готов принимать такие решения сам.

— А если я не попробую, — голос Феликса дрожал, а глаза блестели от сдерживаемых эмоций. — Если я не пойду и не сыграю, я упущу шанс!

— И что? — вмешалась мама, её тон был твёрд, без жалости. — Ты хочешь поставить свои "шансы" выше нашего спокойствия? Ты думаешь только о себе, Феликс!

— Но я не хочу быть сдерживаемым! — Феликс резко вскочил с места, рюкзак чуть не выпал из рук. — Я стараюсь, я работаю над собой, и вы всё равно решаете за меня!

— Именно поэтому мы решаем, — спокойно ответил отец, — пока ты не научишься контролировать свои эмоции и не будешь понимать последствия своих действий, таких решений у тебя не будет.

Феликс стиснул зубы, плечи напряглись. Чан молча стоял рядом, понимая, что сейчас лучше не вмешиваться.

— Я... — начал было Феликс, но мама перебила, делая шаг ближе. — Ты будешь слушаться правил. И точка.

— Но это несправедливо! — выдохнул Феликс, стараясь удержать слёзы, — Мне не дают даже шанса!

— Феликс... — голос отца стал мягче, — шанс будет, когда ты научишься думать не только о себе.

Мальчик отступил назад, стиснув кулаки. В груди всё горело — обида, злость, разочарование. Но даже когда слова больше не могли прорываться наружу, Феликс понимал: спорить дальше бессмысленно.

— О себе, значит... — иронично повторил он, и в этом голосе было больше усталости, чем злости. — Хорошо. Я вас услышал.

Он не стал ждать ответа. Резко развернулся, схватил рюкзак и почти выбежал из гостиной, оставив за спиной напряжённую тишину. Чан сделал шаг следом, желая остановить брата:

— Феликс, стой!

Но тот не остановился, лишь быстрее зашагал в сторону лестницы, желая поскорее оказаться в тишине и покое.

Дверь в комнату Феликса захлопнулась слишком громко. Не демонстративно — просто потому, что сил контролировать себя больше не осталось.

Он кинул рюкзак к стене и сел на кровать, уставившись в пол. В груди всё сжалось, будто кто-то медленно стягивал узел. Не хотелось кричать. Не хотелось ломать вещи. Хотелось одного — чтобы его хоть раз услышали по-настоящему, а не через призму страхов и старых ярлыков.

— "Маленький ураган," — горько усмехнулся он про себя.
Сколько лет прошло, а это прозвище всё ещё с ним. Как приговор.

Телефон завибрировал — сообщение от команды. Обсуждали поездку, списки, время выезда. Феликс пролистал чат и заблокировал экран. Не сейчас.

Он лёг на спину, закинув руку на глаза. В голове снова всплыл Пусан. Поле. Шум стадиона. И ощущение, что он может быть там... но ему просто не разрешают.

Не потому что он слабый.
А потому что ему не доверяют.

И это ранило сильнее всего.

— Ликс, — Чан почти вбежал в комнату, едва не задев косяк.

— Чего тебе? — Феликс резко поднялся с кровати.

— Эй, спокойно, — Чан сразу поднял руки, показывая, что не собирается давить. — Я не ругаться пришёл.

— От этого мне не легче, — огрызнулся Феликс, отворачиваясь.

Чан сделал шаг ближе, но Феликс не дал ему вставить ни слова:

— Ты понимаешь... я ведь не хрустальный, — голос дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Я не рассыпаюсь от первого же ветра. А все вокруг ведут себя так, будто я вот-вот тресну.

— Феликс... — Чан сел рядом, уже тише, осторожнее.

— Я хочу, чтобы от меня отстали, — выпалил Феликс, сжимая кулаки. — Чтобы перестали следить за каждым моим шагом. Даже ты. Ты же тоже считаешь, что я из хрусталя.

Чан медленно кивнул — не полностью, будто соглашаясь лишь наполовину.

— Ну ты просто... — он взял руку Феликса в свою и легко сжал, полностью обхватив ладонь. Хотел что-то сказать, подобрать правильные слова — но они так и не пришли.

Феликс скосил взгляд на их сцепленные руки.

— Ты долго будешь меня так держать? — буркнул он, пытаясь вырваться. Не получилось.

Чан усмехнулся уголком губ.

— Вот я про это.

— Знаешь, если понадобится, я и тебя смогу повалить, — упрямо заявил Феликс. — Просто не делаю этого.

— Один раз, Феликс, — вздохнул Чан. — Это не считается.

— Я вообще-то в детстве тхэквондо занимался, — напомнил тот, приподняв подбородок.

— Два года, — спокойно уточнил Чан.

— Но занимался же, — упрямо отозвался Феликс.

Чан наконец отпустил его руку и откинулся назад.

— Ликс... я не держу тебя на поводке, — сказал он тише. — Я просто стараюсь быть рядом. На случай, если ты вдруг споткнёшься.

— Не надо, — резко вырвал руку Феликс. — Мне и так хорошо.

На секунду в комнате повисла тишина. Не напряжённая — глухая, тяжёлая, будто каждое слово могло что-то сломать.

— Пусан для тебя и правда так важен? — осторожно спросил Чан после паузы.

Феликс медленно выдохнул, словно собираясь с силами.

— Это не просто поездка, — сказал он уже спокойнее, но глубже. — Это мой билет в эру независимости. Мой шанс показать, что я могу сам.

Он поднял взгляд на брата — прямой, упрямый, живой, с надеждой.

— И если я его сейчас упущу... я этого не прощу.

Феликс сжал челюсть.

— Ни им. Ни себе. Никогда.

Чан молчал дольше обычного. Потом медленно кивнул.

— Я услышал тебя.

Чан сказал это просто, без пафоса и обещаний. После чего так же спокойно развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

В комнате повисла тишина. Та самая, в которой ещё секунду назад было тепло от чужого присутствия — и вдруг стало пусто.

Феликс застыл. Он не понимал, что именно сейчас сделал Чан. Встал на его сторону? Или просто отступил, чтобы не усугублять? Слишком много «или» для одного вечера.

Он медленно опустился на кровать, уставившись в стену.

— Ну и пошёл он к чёрту, — пробормотал Феликс, больше для себя, чем вслух.

Но злости в этих словах почти не было. Скорее — растерянность. И странное, непривычное чувство: будто его наконец услышали, но ничего не объяснили.

Феликс лёг на спину, уставившись в потолок, где свет от лампы размывался неровным пятном. Комната казалась слишком тесной для его мыслей.

— Когда моя жизнь уже станет нормальной?.. — пробормотал он, сам не до конца понимая, о чём именно спрашивает.

О родителях, которые решают за него.
О брате, который то защищает, то отступает.
О футболе, который одновременно спасает и отнимает.
О Пусане, который маячит так близко — и всё равно недосягаем.
И о Хёнджине, имя которого он старательно выталкивал из головы, но оно всё равно всплывало, цепляясь за мысли, как заноза.
Вот это реально бесило.

Феликс усмехнулся, стараясь держаться молодцом.

«Нормальная жизнь» — это вообще как? Когда не дергают за нитки? Когда выбор не приходится вырывать зубами? Когда никто не решает, что для тебя лучше? Когда никто не управляет твоей жизнью из-за глупых страниц вашего общего прошлого? Как это вообще..?

Он перевернулся на бок, подтянув колени к груди. В груди тянуло — не больно, но настойчиво, будто что-то важное всё ещё оставалось несказанным. Даже самому себе.

Феликс глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

Если нормальная жизнь и существует, то, возможно, она не приходит сама.
Возможно, её приходится отвоёвывать.
Шаг за шагом. Даже если страшно. Даже если против тебя — весь мир.
Именно так и случилось с ним.

***

Листая Netflix, Чонин вдруг понял, что пересмотрел всё — сериалы, фильмы, даже то, что когда-то включал «на фон». Смотреть больше было нечего. Мысль о том, что придётся искать новое занятие, показалась неожиданно утомительной и совсем не радостной.

На часах было уже поздно. За окном давно стемнело, город погрузился в спокойную тьму. И, как ни странно, сегодня не было снега. Это даже радовало — Чонин до сих пор не мог поверить в то, что весной совсем недавно пошёл снег. Казалось в этом было что-то неправильное, почти нелогичное. Но всё же с природой не поспоришь, ведь кто такие люди на этой планете. Лишь одинокие существа, что пользуются дарами всей фауны вокруг. Просто очередная пыль в кругу всего живого.

Уютно устроившись на диване в гостиной, Чонин вдруг внезапно услышал вибрацию. Телефон, лежавший рядом, засветился и начал настойчиво дрожать — одно сообщение за другим.

Чонин взял его в руки и заметил чат команды. Сообщения летели быстро, но смысл поначалу ускользал. Он даже хотел выйти — в прошлый раз, когда он просто наблюдал за их обсуждениями, не понял ровным счётом ничего. Впрочем, это было неудивительно: командный чат редко приносил что-то полезное или понятное.

Но вибрация не прекращалась.

Чонин вздохнул и всё же начал читать внимательнее. Пробегаясь глазами по сообщениям, он вдруг замер.

Пусан?

Он перечитал ещё раз. Потом ещё.

Они... едут в Пусан?
Когда? Зачем? И главное — как он вообще об этом не знает?

В голове сразу появилось слишком много вопросов. Чонин выпрямился, уже не чувствуя прежней усталости. Похоже, спокойный вечер закончился.

Он открыл клавиатуру и, не раздумывая больше, решил вмешаться в разговор.

*Переписка*

— Вы не шутите? — Чонин написал почти мгновенно. — Серьёзно? Ровно в тот момент, когда я валяюсь дома, вы вдруг куда-то едете?

Ответы посыпались один за другим.

— Ага, — первым откликнулся Чанбин. — Судьба, не иначе.

— Тренер объявил сегодня, — добавил Минхо. — Пятница. Пусан. Коротко и без лишней лирики.

— Это что, коллективный заговор? — не унимался Чонин. — Меня вообще кто-нибудь собирался поставить в известность? Я, между прочим, тоже часть команды.

— Расслабься, — вмешался Сынмин. — Ты всё равно никуда не поедешь. Тебе-то какое дело?

— С чего ты взял? — тут же ответил Чонин.

— У тебя нога сломана, — напомнил Хан, будто это было самым очевидным аргументом.

— И что? — вспыхнул Чонин. — Всё, вы меня уже списали? Забыли что ли кто вашу команду тащит?

— Хёнджин? — быстро ответил кто-то из команды, но ответ совсем никого не зацепил.

— Тебя забыть невозможно, — неожиданно написал Феликс, словно ждал именно этого момента.

— Закрой рот, сука, — огрызнулся Чонин.

— Who's bitch and who's witch, — ответил Феликс, явно довольный собой.

— Успокойтесь оба, — резко вмешался Хёнджин. Он почти физически почувствовал, как Феликс по ту сторону экрана закатывает глаза.

— То есть ты меня променял на него? — возмутился Чонин.

— Решение принимал не я, — сухо отозвался Хёнджин.

— Вообще-то да, — тут же подтвердил Феликс.

— С каких пор наш чат превратился в семейные разборки? — написал Минхо, явно пытаясь вернуть хоть какую-то логику происходящему.

— С тех самых, — тут же отозвался Хан, — как у нас появился Пусан и лишнее свободное время.

— И нервы, — тут же ответил Минхо и ему полетел подмигиюший смайлик от Джисона.

— Я вообще-то всё ещё здесь, — напомнил Чонин. — И всё ещё не понял, почему меня уже мысленно вычеркнули.

— Ты просто драматизируешь, — сухо заметил Сынмин. — Никто тебя не вычёркивал.

— А звучит именно так, — ответил Чонин. — «Ты всё равно никуда не поедешь.». Очень мотивирующе, спасибо.

— Я сказал это из заботы, — тут же оправдался Сынмин. — У тебя травма.

— Забота у тебя на минималках, — вмешался Чанбин. — Осторожнее, а то сейчас начнётся новый раунд.

— Даже не начинай, — тут же ответил Сынмин. — Завтра всё узнаем точно. Хвана отправим. Его не жалко.

— Сынмин, ты же в курсе, что я всё ещё нахожусь в этом чате? — написал Хёнджин.

— Вот это меня и пугает, — невозмутимо отозвался Сынмин.

— Сынмин, не воруй у Ликса работу, — лениво добавил Минхо. — Это у него вечная драма с Хваном. Драма-квин наша.

— Когда ты уже перестанешь рассказывать мои секреты врагам? — написал Феликс, мысленно закатывая глаза.

Слово врагам Хёнджин заметил сразу. Уголок губ сам собой дёрнулся вверх — он прекрасно понял, кому именно это было адресовано.

— Я тебе, значит, враг? — мгновенно вспыхнул Хан. — А ведь когда-то я тебя защищал, между прочим.

— Не надо меня защищать, — холодно ответил Феликс. — Лучше своего дружка покрепче держи.

— Знаешь, — написал Хан после паузы, — я иногда жалею, что тогда послушал Хёнджина и не вмазал тебе.

Феликс замер, глядя в экран.

То, что Хёнджин когда-то смог отговорить кого-то не ударить его, стало неожиданностью. И, как ни странно, задело сильнее, чем любая прямая угроза.

Феликс бы может и хотел бы ответить резко, почти автоматически —
«Не переживай, твой друг уже успел».
Но эта правда потянула бы за собой слишком много вопросов. Слишком много лишнего.

Поэтому он выбрал привычную броню.

— Хочешь ударить? — написал он. — Могу назначить встречу.

— Феликс, это не смешно, — тут же вмешался Минхо.

Чат замолчал.
Резко, неестественно — словно все одновременно поняли, что кто-то перешёл черту, но никто не хотел быть тем, кто укажет на неё вслух.

— Ладно, — первым сдался Чанбин. — Предлагаю официально закрыть тему и вернуться к главному: кто берёт с собой колонку в Пусан?

— Я, — отозвался Хан. — Но если она пропадёт — виноват Хёнджин.

— Я вообще не еду с вами в одном автобусе, — сухо написал Хёнджин. Без эмодзи. Без пояснений.

Феликс прочитал это сообщение дважды.
И почему-то это стало его сильно волновать.

— "Отдельно? Он что, вообще не едет?" — мысли кричали громче слов.

— Хёнджин, тебе лимузин не выделят, — хмыкнул Минхо, приземляя его.

— Я не про это, — ответ пришёл почти сразу.

— Тогда давай конкретнее, царь да бог, — язвительно добавил Сынмин.

— Я смотрю, никого вообще не смущает, что у меня депрессия, — влез Чонин. — Вы меня просто бросили.

— Ты всё правильно понял, — тут же отписался Чанбин. — Всем плевать.

— Так нельзя говорить, — резко прилетело от Сынмина. — Вообще-то.

Попытки перевоспитать Чанбина он предпринимал давно. Успехи, правда, были сомнительные.

— А напомните, почему Сынмин до сих пор с нами? — искренне удивился Чанбин.

— Ты сейчас договоришься, — сухо предупредил Сынмин.

— Я смотрю, вам весело, — вмешался Феликс. — Может, Чонина с собой возьмёте? А то у него, видите ли, депрессия.

— В мою сторону тебе рот открывать никто не разрешал, — тут же вспыхнул Чонин. — Молчал бы.

— Господи, — усмехнулся Феликс. — Мне ещё малолетки будут указывать.

— Кто бы говорил, — без паузы вставил Хёнджин.

— Вот тут я, пожалуй, соглашусь, — добавил Минхо.

— Я сейчас выйду из чата, — пригрозил Феликс. — И больше вы меня тут не увидите, — злился он, хотя это было больше похоже на игру.

— Даже не думай, — мгновенно написал Чанбин. — Без тебя этот чат не выживет.

— И слава богу, — бросил Феликс. — Может, хоть не увижу вас больше.

— Я надеюсь, мы тоже, — намеренно добавил Хёнджин.

И вот тогда Феликса накрыло.

Не злостью даже — вспышкой, резкой, как короткое замыкание.
Пальцы сжались вокруг телефона, дыхание сбилось.

Вот ты и показал своё уже давно знакомое нутро.

— Очень смешно, — написал Ликс почти сразу. — Надеюсь, тебе полегчало.

Ответ прилетел мгновенно.

— Ты сам начал, — отозвался Хёнджин. — Я просто поддержал стиль общения.

— Нет, — Феликс медленно выдохнул и напечатал. — Ты просто не умеешь вовремя заткнуться.

Чат снова замер. На этот раз — тяжелее. Даже Чонин ничего не вставил.

— Эй, — осторожно написал Минхо. — Может, хватит? Мы вроде бы договорились без этого, — просьба явно была адресована Феликсу, но он её будто и не заметил.

— Я ничего не делаю, — тут же ответил Хёнджин. — Я вообще стараюсь держать дистанцию. Разве не этого все хотели?

Именно это и бесило сильнее всего. Хёнджин мастерски изображал дистанцию — холодную, выверенную, будто между ними ничего и не было. Хотя было много чего. Стоило исчезнуть лишним глазам, как он тут же нарушал все границы: лез, провоцировал, цеплялся — а потом снова надевал маску невозмутимости. Спокойный, отстранённый, до раздражающей безупречности.

Смотреть на это было невыносимо. Будто Феликс один помнил всё, а Хёнджин умел в нужный момент делать вид, что ничего не происходило. И именно это бесило больше всего — не слова, не насмешки, а это хладнокровное умение быть «чистым», когда на самом деле он уже давно перешёл все допустимые границы, которые же сам Феликс и ослабил.

— Вот именно, — написал Феликс. — Ты стараешься. Но каждый раз умудряешься сказать что-то такое, после чего хочется врезать.

— Значит, проблема не только во мне, — спокойно ответил Хёнджин.

Феликс уставился в экран. Пальцы дрожали — не от злости даже, а от этого странного, липкого чувства, будто его снова аккуратно, почти незаметно подтолкнули туда, куда он не хотел идти.

— Всё, — вмешался Хан. — Стоп. Оба. Это уже не шутки. — Хан не хотел продолжения, не хотел правды, в которую ещё не до конца верил, хотя Минхо утверждал противоположное. Ему хотелось простого человеческого спокойствия, без лишних драм, хотя бы на сегодня.

— Согласен, — неожиданно поддержал Сынмин. — Вы как два провода без изоляции. Искры летят, смысла — ноль.

— Отличное сравнение, — буркнул Чанбин. — Предлагаю разойтись по углам. Виртуально.

*Конец переписки*

Феликс закрыл чат, не дожидаясь новых
сообщений. Экран погас, комната снова стала тихой. Слишком тихой.

Он уронил телефон рядом и уставился в потолок.

— Прекрасно, — пробормотал он. — Просто идеально.

Где-то глубоко внутри всё ещё зудело — не злость даже, а раздражённое, упрямое чувство, что он снова проиграл этот раунд. Не словами — реакцией.

— "Дистанция," — снова всплыло в голове.
— "Вот только почему она каждый раз ощущается как шаг назад, а не в сторону?"

Ответа не последовало, ведь Феликс на секунду закрыл тяжелые веки. Всего лишь на секунду, но всё же. Это помогло. Хоть и не надолго.

***

Чонин уставился на только что погасший экран телефона. Чат замолчал внезапно, будто его просто выдернули из реальности, и это оставило странное послевкусие. Он всё ещё пытался понять, что именно только что произошло. Было ясно одно — что-то случилось. Не обычная перепалка, не привычный шум из шуток и колкостей, а нечто глубже. Но что именно — ускользало, как мысль, которую не успел поймать.

Раздумья оборвал резкий щелчок замка.

Чонин вздрогнул и машинально поднял голову. В прихожей послышались шаги — тяжёлые, уверенные. Папа вернулся домой.

Он быстро отложил телефон и сел ровнее, словно его могли уличить в чём-то запрещённом, даже если он просто сидел на диване. Из коридора донёсся звук снимаемого пальто, затем приглушённый, усталый вздох — такой знакомый, почти домашний.

— Чонин? — раздался голос.

— Я здесь, — отозвался он чуть громче, чем хотел.

Отец появился в дверном проёме, внимательно оглядел сына и нахмурился — не сердито, а скорее настороженно, будто что-то не сходилось.

— Что-то случилось? — спросил он. — Ты чего тут сидишь?

— Всё нормально, — Чонин пожал плечами. — Просто скучно. Ужасно скучно.

— Продолжим наш вчерашний разговор или ты сам всё поймёшь?

Мужчина остановился и медленно повернулся к нему.

— Я всё маме расскажу, — почти сразу выпалил Чонин, по-детски, с надеждой на спасение.

— Кстати о маме, — спокойно, но уже строже сказал отец. — Она тебе сегодня звонила? Потому что меня она игнорирует. Так что ты там ей уже наговорил?

Чонин поморщился и отвёл взгляд.

— Я ничего не сказал, — буркнул он. — Она просто занята. Вот и всё.

— Чонин, — отец устало вздохнул и присел на край кресла напротив. — Мы с тобой оба знаем, что это не «вот и всё».

Повисла пауза. Та самая, неприятная, когда взрослые ждут правду, а ты лихорадочно думаешь, какую её версию можно безопасно выдать.

— Я просто сказал, что мне скучно, — наконец признался Чонин. — Что все куда-то едут, а я... тут. И что мне надоело сидеть без дела.

— И ты решил, что жалобы решат проблему? — без упрёка, но твёрдо спросил отец.

— Я не жаловался, — возразил Чонин, уже тише. — Я... злился. Немного.

Отец посмотрел на него внимательнее, будто впервые за вечер.

— Это я понимаю, — сказал он спустя секунду. — Но злость — не повод перекладывать ответственность. Ты знаешь, почему сейчас всё так, как есть.

Чонин сжал пальцы на коленях и кивнул. Он знал. Просто от этого знание легче не становилось.

— Мы ещё вернёмся к этому разговору, — добавил отец, вставая. — Но не сегодня. Ты устал. Я тоже.

Он направился в сторону кухни, а Чонин остался на диване, чувствуя странную смесь облегчения и тревоги. Возможно, этот разговор и остался на стадии рассмотрения, но вот его предстоящая тема очень даже актуальная.

— Я хотел поговорить кое о чём, — начал он, осторожно приподнимаясь с дивана явно с трудом.

Отец смерил его внимательным взглядом.

— Ты сначала не упади, а потом говори.

— Это не смешно, — нахмурился Чонин.

— А я и не смеюсь, — спокойно ответил отец. — Я просто жду, когда ты наконец поймёшь: разбрасываться своей жизнью — не самая лучшая идея.

Чонин выдохнул, собираясь с мыслями.

— Давай хоть сейчас поговорим о том, что важно для меня, — упрямо произнёс он.

Отец несколько секунд молчал, словно взвешивая, стоит ли открывать этот разговор, затем медленно кивнул.

— Хорошо. Я тебя слушаю.

Чонин замялся — всего на мгновение, — и почти на одном дыхании выпалил:

— Команда едет в Пусан. В пятницу.

— И? — отец поднял взгляд, внимательно следя за его реакцией.

— Ну я... — Чонин запнулся.

— Ты хочешь поехать с ними? — опередил его мужчина.

— Да, — Чонин тут же закивал и не заметил, как костыли выскользнули из рук и с глухим стуком упали на пол.

Отец спокойно наклонился, поднял их и поставил рядом.

— Нет, — сказал он ровно.

— Но почему?.. — голос Чонина дрогнул, несмотря на попытку держаться уверенно.

— Потому, — отец кивнул в сторону пола, где ещё секунду назад с грохотом лежали костыли. — Ты только что чуть не разнёс полдома. И после этого ты предлагаешь мне отпустить тебя в другой город в таком состоянии?

— Но я же не буду играть, — поспешно возразил Чонин. — Я просто... буду рядом. С командой.

— Этого более чем достаточно, чтобы сломать и вторую, пока ещё рабочую ногу, — отрезал отец.

— Ну пап... — голос стал тише, почти умоляющим. — Я правда буду осторожен.

— Нет.

— Тогда я позвоню маме и всё ей расскажу, — выпалил Чонин, цепляясь за последний аргумент.

— Звони кому хочешь. Моё решение не изменится, — бросил отец и зашагал прочь, явно не желая продолжать разговор.

Чонин шумно выдохнул. Он понял — этот раунд проигран. Но не вся игра же. Где-то внутри всё ещё теплилась уверенность: мама его поймёт. Мама всегда умела поддерживать и поверить ему. Так что шанс есть.

В комнате повисла тяжёлая, вязкая пауза. Чонин сжал губы, чувствуя, как внутри поднимается злость и напряжение.

Телефон оказался в его руках почти автоматически. Он дождался, пока шаги отца окончательно стихнут, и набрал знакомый номер.

Гудок. Второй.

*Звонок*

— Мам... — тихо сказал он, когда на экране наконец высветилось соединение.

Ответа не было несколько секунд. На фоне слышался шум — голоса, шаги, телефонные звонки. Работа явно кипела.

— Чонин? — наконец отозвалась она. В голосе мелькнуло удивление, а следом — тревога. — Что случилось? Почему ты звонишь так поздно?

— Папа... — он запнулся, подбирая слова. — Папа меня обижает.

— Что опять произошло? — спросила она уже строже, но без раздражения.

— Ты понимаешь... команда в пятницу едет в Пусан, — быстро заговорил Чонин, будто боялся, что его перебьют. — И я тоже хочу поехать. Я правда хочу. А он сразу сказал «нет». Даже слушать не стал.

Он сжал телефон крепче, словно от этого зависело, услышат ли его по-настоящему.

— Для него это просто поездка, — добавил он тише. — А для меня... это совсем не просто.

— Солнышко, — начала она медленно, стараясь подобрать слова, — ты сейчас совсем не в тему. Ты бы знал, как тяжело иногда взрослым объяснять, что и как нужно делать.

— А что мне делать, — почти вскрикнул Чонин, — когда он даже слушать мои аргументы не хочет? Сказал, что ему вообще плевать на тебя.

Мама на мгновение замолчала, слышался её тихий, раздражённый вздох.

— Что он сказал? — напряжённо спросила она. — А ну повтори дословно.

— Ну... не совсем так, — поспешно отступил Чонин, чувствуя, как в груди поднимается растерянность. — Он не говорил это прямо... Просто... вёл себя так, будто твоё мнение вообще ничего не значит.

Она нахмурилась, сжав губы.

— Ладно, — сказала она наконец, голос стал мягче, но в нём по-прежнему звучала твёрдость. — Об этом мы ещё с ним поговорим. Не волнуйся, я разберусь со всем.

Чонин приподнял голову, впервые за последние минуты ощутив, что кто-то рядом действительно понимает его. Это было неожиданно — мама так быстро согласилась на его просьбу — и даже дико. Но вместе с тем это невероятно подбодрило.

— Правда? — спросил он почти шёпотом, не веря своей удаче.

— Конечно, — ответила она, уже плавнее. — Но сначала я разберусь с этими кретинами, которых по ходу случайно взяли на эту на работу, — Чонин всё таки позвонил не в тему. — Я обязательно позвоню ему. Мы поговорим, и всё решим. А сейчас иди отдыхать. Пообещай.

— Хорошо, мам.

— Спокойной ночи, солнышко.

— И тебе, — ответил Чонин, с лёгкой улыбкой, чувствуя, как тревога медленно отпускает его.

*Звонок окончен*

Чонин положил телефон на тумбочку и на несколько секунд закрыл глаза. В груди стало легче — впервые за весь вечер он почувствовал, что его хоть кто-то слышит и понимает. Даже если отец будет упрямиться, мама теперь точно на его стороне.

Он сел на диван, вытянул ноги настолько смог и глубоко вдохнул. Мысли о поездке в Пусан больше не казались недостижимой мечтой. Теперь это был план, который можно было попытаться осуществить.

— Ладно, — пробормотал он себе под нос. — Нужно реально идти спать, а то я сейчас в обморок упаду.

Он аккуратно поднялся, нащупал костыли и, опираясь на них, медленно направился наверх. Движения были уже привычными — почти автоматическими, будто тело само знало, как не оступиться. Каждая ступень отзывалась лёгкой усталостью, но Чонин упрямо продолжал подниматься, цепляясь не только за поручень, но и за мысль, что завтра всё может измениться.

В голове всё ещё звучал мамин голос — уверенный, тёплый. Он держался за него, как за обещание.

Добравшись до комнаты, Чонин тяжело опустился на кровать, откинул костыли в сторону и на мгновение уставился в потолок.

— Пожалуйста... — тихо прошептал он, сам не зная, кому именно.

Завтра он надеялся услышать хорошие новости. И с этой надеждой, наконец, позволил себе закрыть глаза.

***

— Я думал, эти бурные обсуждения уже никогда не закончатся, — наконец отложил телефон Сынмин, с явным желанием вернуться к тому, с чего начал.

Он стоял перед своим гардеробом, всё ещё после душа, с влажными волосами и полотенцем на бедрах, пытаясь выбрать что-нибудь подходящее для их с Чанбином вечера.

Вечер обещал быть жарким, почти огненным, и Сынмин знал точно — сегодня спать ему точно не придётся, а значит, наряд должен быть соответствующий.

Минут десять он пролистывал плечики за плечиками, перебирал рубашки и футболки, но всё казалось каким-то не тем. Всё не подходило. Всё было неправильным.

— Боже, где оно всё, когда так надо? — выдохнул Сынмин, продолжая поиски. — Всё не то, всё не так...

Он откинул пару маек на пол, нахмурился, прокручивая в голове образ вечера, который уже сам начинал раскаляться в его мыслях. Это должен был быть особенный вечер — что-то между страстью и любовью, сексом и прелюдий. Наряд был не мало важной частью всего этого, поэтому Сынмина так это и волновало.

Сынмин открыл третий ящик, потянул за плечики, снова примеряя на себя то одно, то другое, но ничего не подходило. Всё казалось скучным, не таким, как нужно для того, чтобы выглядеть достойно рядом с Чанбином. Хотя, честно говоря, чтобы выглядеть достойно рядом с Чанбином, много стараний не требовалось. Сынмин всегда был идеален: нежная кожа сияла, глаза искрились лукавством, а фигура — точёная, как у статуи никогда не менялась. Сегодняшний вечер не станет исключением — он решил это заранее. Точно и быстро.

Спустя целых двадцать минут лихорадочных поисков, когда пол уже усеяли отброшенные вещи, он наконец начал натыкаться на подходящее. Короткие белые пушистые шорты, мягкие на ощупь, как облачко, идеально обхватили его округлый зад, подчёркивая каждый изгиб бёдер и плавную линию ягодиц, маняще проступающую под тонкой тканью. Белая портупея с множеством ремешков и пряжек была частично надета — перевязи скрещивались на груди и талии, а верх комплекта, с его металлическими кольцами, валялся на краю кровати, пока хозяин, прикусив губу от нетерпения, рылся в куче одежды в поисках недостающей майки.

— Наконец-то, вот она! — воскликнул Сынмин, торжествующе вытаскивая белую майку с непонятным принтом. Его пальцы дрожали от возбуждения, а щёки порозовели. — Я думал, что вечер уже придется отменить... — пробормотал он, быстро набросив майку на себя. Ремешки портупеи защёлкнулись с тихим металлическим звяком, идеально фиксируя комплект.

Схватив простую белую футболку Мин натянул её одним движением, желая скрыть все прелести, что ожидали партнёра в будущем. Он мигом повернулся к зеркалу, оценивая свой внешний вид. На секунду его сердце замерло. Отражение говорило о совершенстве: шорты подчёркивали стройные ноги, портупея добавляла нотку бунтарства, а майка с принтом сияла на нём как никогда. Сынмин улыбнулся своему отражению — он был готов покорять. Не важно кого. Чанбина или мир?

Радовался он конечно недолго.

— Бляха, это же потом ещё всё снимать, — вздохнул Сынмин, вспоминая, как долго он мучился, застегивая эти проклятые ремешки портупеи и подгоняя каждый шов. Его пальцы только что оторвались от ткани, а настроение уже начало портиться — предвкушение вечера омрачилось банальной мыслью о раздевании. Комната вдруг показалась слишком душной, воздух — тяжёлым от лёгкого аромата его парфюма с нотками ванили и кексов.

Вдруг раздался резкий звонок в дверь — настойчивый, двойной сигнал, эхом разнёсшийся по коридору. Сердце Сынмина ёкнуло: кто-то пришёл раньше, чем ожидалось. Он замер на секунду, бросив взгляд на часы на прикроватной тумбочке — стрелки показывали начало девяти.

— "Это Чанбин? Или кто-то другой?" — пронеслось в голове, пока он спешно поправлял волосы, стараясь выглядеть непринуждённо.

Сынмин быстро метнулся к двери, на ходу приглаживая футболку и проверяя, не торчит ли где-то ремешок портупеи. Звонок повторился — теперь уже с лёгким нетерпеливым стуком в дверь, от которого по спине пробежали мурашки предвкушения.

— "Это точно он,"— подумал Сынмин, чувствуя, как кто-то нервно дышит за дверью.

Он медленно вдохнул и повернул ручку.
Дверь распахнулась, и на пороге возник Чанбин — красивый, широкоплечий, с той самой аурой уверенности, от которой у Сынмина всегда перехватывало дыхание. На нём была чёрная облегающая футболка, подчёркивающая рельеф мышц груди и бицепсов, потёртые джинсы, низко сидящие на бёдрах, и тяжёлые ботинки, оставившие лёгкий след грязи на коврике. Волосы были слегка растрёпаны, а в тёмных глазах мелькнул знакомый хищный блеск. В руках — бутылка вина и пакет с чем-то съедобным, от которого пахнуло острыми специями.

— Эй, малыш, — прорычал Чанбин низким голосом с той хрипотцой, что всегда будоражила. Что-то явно намечалось. Его взгляд медленно скользнул сверху вниз, задержавшись на коротких шортах, которые едва виднелись из-под широкой футболки, обрисовывая соблазнительные изгибы. Губы растянулись в довольной, почти хищной ухмылке. — Выглядишь... по-настоящему вкусно. Готов к вечеру?

Сынмин смерил его неодобрительным взглядом, скрестив руки на груди, но уголки губ предательски дрогнули.

— Ты что, пьяный уже? — фыркнул он, стараясь звучать строго, хотя сердце колотилось от близости Чанбина.

— Да ладно тебе, выпил два бокала. Это так, чисто для разгонки крови, — усмехнулся Чанбин, подходя ближе; от него веяло теплом тела и лёгким ароматом алкоголя с примесью его одеколона — древесного, мужественного.

— Щас мы будем по-другому кровь разгонять, — парировал Сынмин с лукавой искрой в глазах. Он ловко выхватил бутылку из рук Чанбина и потянулся, чтобы поставить её на узкую полку у зеркала в прихожей, где она звякнула о стекло. Их пальцы на миг соприкоснулись — электрический разряд пробежал по коже, и воздух сгустился от напряжения.

Чанбин не дал Сынмину отстраниться. В тот миг, как бутылка звякнула о полку, его сильные руки легли на талию Сынмина, прижимая ближе к стене. Просторная прихожая, вдруг стала жаркой, душной и до ужаса крохотной. Пальцы Чанбина скользнули под край футболки, касаясь обнажённой кожи живота.

— Вот так разгоняем? — прошептал он хрипло, губами почти касаясь уха Сынмина. Его бедро вклинилось между ног Сынмина, прижимаясь плотно, намекая на твёрдость под джинсами.

Сынмин тихо ахнул, впиваясь пальцами в плечи Чанбина, но не оттолкнул. Его тело отозвалось мгновенно: шорты вдруг стали теснее, а портупея — ненужным барьером.

— Ты... невыносим, — выдохнул он, но голос сорвался на стон, когда Чанбин наклонился и впился в шею поцелуем — жадным, с лёгким укусом. Зеркало напротив отразило их силуэты: Сынмин выгнулся навстречу, футболка задралась, открывая вид на пушистые шорты, что едва прикрывали зад. Руки Чанбина вдруг спустились ниже, сжимая округлую задницу через тонкую ткань, массируя уверенно.

— А ты — идеален, — промурлыкал Чанбин, отрываясь на миг, чтобы поймать его губы в поцелуе: глубоком, доминирующем, с языком, проникающим властно. Сынмин растаял, цепляясь за него, совсем забыв о комнате наверху. Прихожая стала их маленьким миром наслаждения и удовольствия.

Чужая рука вдруг перестала дразнить фигуру через тонкую ткань шорт. Пальцы Чанбина ловко нырнули к молнии, которая аккуратно поддалась с тихим шорохом. Воздух в прихожей накалился ещё сильнее — стоны затихли в ожидании.

— Ты хочешь прямо здесь? — удивился Сынмин, отстраняясь слегка и упираясь ладонями в грудь Чанбина, явно не давая старшему продолжить задуманное. Его глаза блестели, явно на что-то намекая.

— Мне кажется, эта фраза слишком часто начинает мелькать в твоём лексиконе, — хмыкнул Чанбин, не убирая рук с бёдер.

— Главное, что она у тебя не мелькает, — язвительно протянул Сынмин, прикусывая губу, чтобы скрыть улыбку.

Чанбин лишь улыбнулся шире, хищно и нежно одновременно, и подхватил его на руки одним мощным движением — словно Сынмин ничего не весил. Ноги младшего послушно обхватили чужой торс, пятки прижались к пояснице, одобрительно кивая.

— Не хочешь здесь — пошли в комнату, — немного запихано проговорил Чанбин, шагая по коридору; его ладони крепко сжимали
ягодицы Сынмина под шортами, жамкая собственнически, вызывая тихие стоны.

Спустя пару секунд он почувствовал странные ремни под пальцами — переплетённые пряжки, которые до этого, в пылу прихожей, словно и не замечал.

— Это что? — удивился Чанбин, пытаясь наклониться и посмотреть, но Сынмин только плотнее прижался, мешая.

— Скоро узнаешь, — прошептал младший игриво, целуя его в шею и сжимая бёдра сильнее.

Чанбин ввалился в комнату, не разжимая объятий, и пинком закрыл дверь за спиной. Полумрак спальни встретил их мягким светом торшера: кровать с мятыми простынями манила, зеркало в полный рост отражало их силуэты, а разбросанная одежда на полу напоминала о недавних сборах Сынмина. Он опустил младшего на край матраса, но не отступил — навис сверху, упираясь руками по бокам, ловя взгляд.

— Ну, показывай, что там у тебя, — прорычал Чанбин, пальцами задирая футболку Сынмина. Ремешки портупеи наконец открылись во всей красе: белые полосы переплетались на груди, талии и бёдрах, с металлическими пряжками, частично скрытыми под майкой с принтом. Они подчёркивали каждый изгиб — от ключиц до сочной задницы, — делая Сынмина похожим на запретный подарок.

Сынмин усмехнулся, выгибаясь, чтобы дать осмотреть:

— Нравится? Долго подбирал... для тебя.

Чанбин зрачки расширились от желания. Он потянул за один ремешок, расстёгивая пряжку — медленно, дразняще, — и ткань шорт сползла ниже, открывая гладкую кожу и соблазнительное белье, что красовалось под полотном, немного провоцируя.

— Чёрт, малыш... это шедевр, — выдохнул Чанбин, сбрасывая свою футболку одним движением и нависая сверху. Руки машинально потянулись к младшему, чтобы продолжить ласкать портупею и кожу под ней, но их вдруг остановили.

— Можно я? — Сынмин ловко перевернулся, оказавшись сверху, оседлав бёдра Чанбина. Он аккуратно застегнул расстёгнутые шорты и пряжку портупеи, пальцы дрожали от возбуждения, но движения были уверенными. Страсть не мешала ему думать.

— Нужно, — прорычал Чанбин, притягивая его ниже за талию, заставляя упереться в твёрдый пах — выпуклость джинсов пульсировала жаром.

— Это ещё не всё, — соблазнительно проговорил Сынмин, сбрасывая с себя футболку через голову. Под ней открылась желанная майка с принтом — облегающая белая ткань идеально легла на торс, переплетаясь с ремнями портупеи. Чанбин сначала ничего не понял, прищурившись в полумраке, поэтому Сынмину пришлось наклониться ближе.

— Читай, — прошептал он игриво, проводя пальцем по ткани.

На майке красовалась большой жирным шрифтом надпись: «Do you want to fuck me today or tomorrow?»

Честно, Сынмин в душе не чаял, откуда у него эта вещь, но отлично помнил историю. Если не ошибался, Чанбин "случайно" словил её в клубе: одна из танцовщиц была похоже слишком доброй и решила пораздавать свои вещи бесплатно. Это уже настораживало. Слава богу, Сынмин этого не видел — только слышал байку позже, когда заметил майку у Чанбина дома. Как ни странно, она подошла ему идеально, и Чанбин просто подарил её своему любимому. Подарил то, что было на какой-то грязной шлюхи. Но по-другому тут никак не описать. Честно, если бы Сынмин изначально знал правду, он бы никогда в жизни это не надел, но рассказали ему полную историю только после пары носок — было противно, мерзко, ужасно. Но если его уже так сказки "окрестили" блядью, почему бы и нет? Теперь это стало его оружием. Красивым дополнением к самому хозяину.

— Выбирай, — напомнил Сынмин, ерзая сверху, намеренно трущимся пахом о твердость Чанбина, вызывая стон.

— Мне нравятся оба варианта, — выдохнул тот, руки сжимая бёдра сильнее.

— Такого ответа нет, — Сынмин не слезал, двигаясь медленнее, дразня.

— А если ты и завтра это наденешь, можно будет считать сегодняшним днём? — придумал лазейку Чанбин, ухмыляясь снизу, пальцы скользнув под портупею.

— Нет, — отрезал Сынмин, наклоняясь для лёгкого, почти невесомого поцелуя.

— Если продолжишь так долго думать, я тебя к кровати прикую, и будем вместе думать быстрее, — сказал Сынмин, больше в шутку, наклоняясь ближе чисто для забавы.

Но похоже, старшему эта идея очень даже понравилась — глаза Чанбина вспыхнули ярким блеском, член дёрнулся под ним от возбуждения.

— Отлично, мне нравится, — быстро согласился он. Голос едва охрип. Руки сжали задницу Сынмина крепче, пальцы впились в кожу под шортами, притягивая вниз для более плотного контакта. — Приковывай, щеночек. Только не забудь, что после меня будешь ты.

Сынмин рассмеялся тихо, но возбуждённо, чувствуя, как жар разливается по телу. Он потянулся к прикроватной тумбочке, где валялись шарфы и ремни от портупеи — импровизированные "оковы". Один ремешок он обмотал вокруг запястий Чанбина, привязывая к изголовью кровати, дразняще туго. Чанбин не сопротивлялся — только рычал одобрительно, выгибаясь навстречу.

— Теперь мой официальный ход, — прошептал Сынмин, спускаясь ниже по торсу Чанбина, целуя пресс — горячие, влажные поцелуи оставляли следы на напряжённой коже. Зубами он расстегнул ширинку, хитро улыбаясь, смотря исподлобья.

Пальцы медленно стянули оставшуюся ткань вниз вместе с боксерами — член Чанбина вырвался на свободу, тяжёлый, венозный, с блестящей каплей на головке.

Сынмин облизнулся похотливо, но не спешил: сначала провёл языком сверху вниз, явно дразнясь — длинный, медленный лиз, от основания до кончика. Ремешки на запястьях Чанбина резко натянулись с скрипом, давая понять: останавливаться не стоит.

Сынмин бы и хотел поиздеваться над старшим, как тот делает с ним, — сказать что-то язвительное, растянуть удовольствие, — но не успел. Его резко притянули за портупею — ремешок натянулся на грудь, заставив выгнуться.

— Такими темпами мы и до утра не закончим, — усмехнулся Чанбин, глядя прямо в глаза Сынмина — взгляд тёмный, командный, несмотря на пута.

— Ну, мы ведь не спешим, — парировал Сынмин лукаво, но послушно наклонился, беря член в рот: сначала только головку — пососал жадно, закружил языком вокруг уздечки, пробуя солоноватый вкус, — потом глубже, заглатывая до горла с влажным чмоканьем и вибрацией от своих стонов.

Руки сжали бёдра Чанбина, ногти впились в кожу, пока он ускорял ритм — вверх-вниз, слюна стекала по стволу, заполняя комнату звуками.

Чанбин рычал, толкаясь навстречу в меру возможного, запястья тёрлись о ремешки.

Сынмин не останавливался: рот работал ритмично, заглатывая глубже с каждым движением — язык плотно прижимался к нижней стороне члена, посасывая его, вибрация стонов передавалась прямо в тело Чанбина. Слюна стекала по стволу, капая на простынь. Свободная рука продолжала расстёгивать оставшиеся пряжки своей портупеи, позволяя ремням сползти, обнажая торс — майка с надписью задралась, открывая набухшие соски.

Чанбин стонал низко, хрипло, бёдра подрагивали, запястья рвали ремешки в экстазе, но Сынмин не давал кончить — замедлялся в самый пик, отстраняясь с чмокающим звуком, дразня холодным воздухом.

— Давай продолжим по-другому, — прошептал он, поднимая голову; губы блестели, глаза — горели желанием. Встав на колени, он стянул свои шорты полностью, член подпрыгнул свободно, влажный от предвкушения. Затем потянулся к изголовью, ловко ослабляя узел — ремешки портупеи распустились, освобождая руки Чанбина.

Старший не стал ждать: мгновенно перевернул Сынмина на спину, нависая сверху, прижимая запястья к матрасу своей силой.

— Моя очередь, — проговорил Чанбин хрипло, целуя жадно, укусив нижнюю губу Сынмина, он спустился к шее, посасывая кожу и оставляя свежий засос. Ноги Сынмина раздвинулись почти инстинктивно, тело дрожало в ожидании — жар между бёдер нарастал, но Чанбина между ними не оказалось.

Сынмин поднялся на локти, моргая в полумраке, желая убедиться, что ему не показалось. Комната всё ещё пахла их любовью и возбуждением, портупея валялась на простыне, но взгляд упал на Чанбина — тот стоял у шкафа, настырно роясь в полках, обнажённый торс блестел, джинсы спущены до колен.

— Что ты ищешь? — не понимал Сынмин, садясь на кровати; его тело ныло от неудовлетворённости, кожа горела следами от рук и губ.

— Подожди секунду, — буркнул Чанбин, наконец вытаскивая заветную коробку — плоскую, пыльную, с яркой этикеткой. Он ухмыльнулся. — Так и знал, что ты её ни разу не открыл.

Сынмин встал, подходя ближе, — его шорты валялись на полу, майка с провокационной надписью сбилась набок.

— Вообще-то я её открывал, когда ты мне её подарил, — начал он оправдываться, заглядывая в коробку плечом к плечу с Чанбином.

— И всё? — приподнял бровь старший, открывая крышку: внутри блеснули игрушки — вибратор, презервативы, смазка, наручники.

— Я забыл про неё совсем, просто, — отнекивался Сынмин, краснея слегка, но глаза загорелись любопытством. Чанбин рассмеялся низко, прижимая его сзади.

— Собственно, меня интересует только одно, — Чанбин достал пушистые наручники — мягкие, розово-белые, с меховой оторочкой, игриво поблёскивающие в свете торшера, — забыв о всём остальном содержимом коробки.

— Ты не мог раньше сказать? — вздохнул Сынмин искренне, не помня этого подарка. У него была куча таких наручников, но он их где-то потерял — серьёзно, ни одни не нашёл. Теперь эти казались идеальными: мягкими на вид, но надёжными. Очень даже прочными для их дальнейшей игры.

— Так бы не было интересно, — пожал плечами Чанбин с лукавой ухмылкой, подходя ближе. Он схватил Сынмина за запястья нежно, но властно, защёлкивая наручники — мех приятно щекотал кожу, металл тихо щёлкнул.

Руки младшего быстро оказались прикованы к изголовью кровати, тело растянуто в уязвимой позе.

Сынмин дёрнулся слегка, проверяя — туго, даже очень, — сердце заколотилось от смеси возбуждения и беспомощности.

Он вообще-то обещал Чанбину подарок, а не наоборот.

— Теперь точно моя очередь, — мягко проговорил Чанбин, нависая сверху, глаза тёмные от желания. Его руки прошлись по телу Сынмина: пальцы зацепили мягкую кожу, скользнули по рёбрам, дразня соски под сбившейся майкой. Руки не успели спуститься ниже, как ноги Сынмина быстро раздвинулись шире — приглашение, полное отчаяния.

Язык старшего прошёлся по внутренней стороне бедра — медленно, горячо, оставляя влажный след, дразня, прежде чем сделать хоть что-то. Сынмин выгнулся, стоны сорвались громче; наручники натянулись с шорохом меха, запястья покраснели слегка от трения.

Чанбин оторвался на миг, глядя снизу вверх с хищной улыбкой:

— Не хочешь ничего сказать?

— Хочу, — еле дышал Сынмин, грудь вздымалась, капли стекали по вискам.

— Так говори, — пальцы старшего аккуратно проникли внутрь — сначала один, смазанный лубрикантом, растягивая туго, круговыми движениями, затем второй, надавливая на простату. Сынмин ахнул, бёдра толкнулись навстречу, тело дрожало в путах.

— Презервативы возьми и продолжай, — сдался Сынмин, явно намереваясь сначала сказать что-то похуже, но голос сорвался на стон от пальцев внутри. Его тело горело, наручники удерживали в образцовой беспомощности.

Чанбин усмехнулся достижением, вынимая пальцы медленно — Сынмин немного переполнялся от потери. Старший потянулся к тумбочке, разрывая упаковку презерватива; надев его на свой член одним движением, он добавил лубриканта — холодная жидкость капнула, размазываясь по стволу.

— Как скажешь, щеночек, — прорычал он, приставляя головку к входу. Вошёл медленно, сантиметр за сантиметром, растягивая до предела. Сынмин выгнулся, стоны перешли в крик удовольствия, ноги обхватили талию Чанбина, пятки впились в спину.

Ритм нарастал: сначала глубокие, медленные толчки — каждый до упора, с шлепком бёдер о задницу, — Чанбин наклонялся, целуя шею, кусая плечо, руки жамкали бёдра.

Затем темп стал быстрее: кровать начала скрипеть, пот летал, стоны сливались — Чанбин тер простату членом, а Сынмин вспоминал, почему он до сих пор его любит.

— Ты... не хочешь... мне... наручники снять! — выкрикнул Сынмин, запястья болели от натяжения, тело дрожало на грани.

— Давай потом, — не отрываясь от процесса проговорил Чанбин хрипло, глаза полуприкрыты от удовольствия. Он продолжал двигаться, только ускоряя скорость — теперь жёстко, вбиваясь до упора.

Сынмин стонал громче, сопротивляясь путами инстинктивно — мех тёр кожу до покраснения, усиливая ощущения. Чанбин наклонился, кусая шею:

— Терпи... ты же хотел. — Ритм стал бешеным: мощные толчки сотрясали кровать, стоны сливались в какофонию, тела скользкие от пота — кожа липла, скользила, жар пульсировал в венах.

На грани Сынмин сдался: просто перестал надеяться на спасение, стараясь забыть о боли в запястьях — мех наручников натирал до жжения, руки онемели, но он сосредоточился на приятных ощущениях. Давалось с трудом — странные покалывания в руках контрастировали с волнами экстаза от члена Чанбина. Несмотря ни на что, ему было хорошо: тело трепетало, мир сузился до толчков, стонов, запаха секса. Было хорошо.

Чанбин ускорился ещё — шлепки громче, рычание глубже, кровать тряслась под ними.

Кульминация настигала обоих. Держаться сил уже не было. Честно, Сынмин часами проводил так время в фантазиях, но его организм, похоже, к этому не был готов — тело дрожало от перегрузки, мышцы ныли сладкой усталостью.

Сперма брызнула на чужой живот горячими струями, мышцы промежности сжались, выжимая Чанбина. Тот вбивался секунду дольше, рыча в шею, изливаясь в презерватив — тело натянулось дугой, затем обмякло.

Они замерли, тяжело дыша; пот стекал по лицам, комната пропиталась тяжёлым запахом заводки и разрядки. Чанбин медленно вышел, завязывая презерватив и отбрасывая в сторону. Наконец он расстегнул наручники — запястья Сынмина вспыхнули облегчением, красные следы от меха проступили ярко. Старший потянулся к тумбочке за кремом, аккуратно втирая в кожу, целуя каждый след нежно.

— Прости, малыш... было больно? — прошептал он, прижимая запястья к лицу, вдыхая запах Сынмина.

Сынмин облокотился на спинку кровати, просто принимая все действия старшего. Тело всё ещё болело — и не только оно: душа ныла лёгкой уязвимостью от подчинения.

— Знал же, что не снимешь... сволочь, — пробормотал он с лёгкой улыбкой, пальцы перебирая волосы Чанбина.

— Может, тогда продолжим наше извинение, — вдруг предложил Чанбин, явно уже что-то задумав, глаза блеснули озорно.

Сынмин посмотрел на него косо, но внутри вспыхнуло любопытство.

— Не хочешь сесть мне на лицо? — резко спросил Чанбин, ухмыляясь.

А у Сынмина будто всё мигом прошло — боль в запястьях отступила, глаза в миг загорелись похотью и радостью, тело отозвалось свежим приливом желания.

— Хочу, даже очень, — щенячьи глазки смотрели слишком уверенно, полные предвкушения; он прикусил губу, уже представляя вкус.

— Тебе же плохо только что было, — подметил Чанбин с лукавой усмешкой, но член его уже твердил снова.

— Уже всё прекрасно, — Сынмин немного приподнялся на локтях, желая начать любимый процесс — его руки потянулись к бёдрам Чанбина, направляя.

Чанбин лёг на спину полностью. Сынмин аккуратно встал на колени над ним, слегка придерживаясь за верх кровати для опоры, ожидая разрешения сесть. Эмоции переполняли — сердце колотилось, рот наполнился слюной, ведь он знал, насколько это приятно. Чужое лицо оказалось прямо под его задницей — близко, маняще.

— Отсюда вид ещё лучше, — промурлыкал Чанбин, прикасаясь к чужому заду ладонями — сжал ягодицы твёрдо, раздвигая, открывая вход, влажный от предыдущего. Большой палец крутанул слегка, дразня, прежде чем потянуть Сынмина вниз.

Сынмин опустился медленно — задница мягко села на рот Чанбина: язык старшего быстро прилип к проходу, проходясь жадно, держась за бёдра крепко, пальцы впивались в кожу. Сынмин застонал громко, начиная ерзать — вверх-вниз, кругами, чувствуя вибрацию стонов Чанбина под собой. Руки младшего упёрлись в верх кровати, тело начало двигаться почти инстинктивно. Каждый вздох забывался — приходилось учиться дышать заново, воздух вырывался хрипами.

Стоны срывались рекой, чувствуя чужой язык между булочками — горячий, настойчивый, лижущий края, кружащий вокруг. Это кружило голову. Сынмин не понимал, что именно ему нравилось в этом процессе — вкус контроля, влажная инвазия, беспомощность Чанбина снизу? — но сходил с ума каждый раз. С каждым новым движением языка слёзы удовольствия катились по лицу всё больше. Сынмин буквально рыдал от возбуждения и собственного удовольствия — солёные дорожки жгли щёки, тело тряслось, член сочился, касаясь подушки.

Каждая попытка Чанбина проникнуть языком внутрь оборачивалась провалом — проход сжимался всё сильнее, мышцы трепетали неконтролируемо. Сынмин явно забыл, чем они занимаются, потерянный в экстазе.

Чужие руки вдруг приподняли задницу, заставляя встать. Сынмин поднялся с недоумением на лице — мокрые губы, размазанная тушь, дыхание сбивчивое.

— Солнышко, ты можешь так не сжиматься? — подгладил Чанбин окружности фигуры ладонями, голос хриплый, но заботливый, большой палец крутанул у входа успокаивающе.

Сынмин кивнул, пытаясь выровнять дыхание — грудь вздымалась, слёзы удовольствия высыхали на щеках. Чанбин не дал ему опомниться: руки сжали бёдра крепче, направляя обратно вниз — мягче, медленнее. Задница коснулась рта снова, но теперь язык старшего был нежнее: лизал кругами внешние края, не проникая, вибрация от тихого "расслабься" передавалась прямо в тело.

— Дыши... вот так, солнышко, — пробормотал Чанбин снизу, пальцы массировали ягодицы, большой палец слегка надавливал снаружи, помогая мышцам отпустить. Сынмин выдохнул дрожаще, тело подчинилось — проход расслабился, позволяя языку скользнуть внутрь: горячо, глубоко, лаская стенки. Волна блаженства прокатилась по позвоночнику, стоны стали ниже, ритмичнее.
Он начал ерзать увереннее — кругами, прижимаясь плотнее, чувствуя нос Чанбина у основания члена, дыхание на коже. Руки вцепились в изголовье белыми костяшками, слёзы вернулись, но теперь уже чистые, от переполняющего рая, что чувствовался каждой клеточкой.

Сынмин до конца не понимал, в чём именно разнятся ощущения от члена и языка, но одно мог сказать точно: если язык благословлял, пеленал, доводил одним касанием до предела, заставлял забыть, как дышать, как думать, то второе наполняло болью в перемешку с резкой, яркой жизнью — не отпускало ещё долго, кружило голову вновь и вновь. Он не отрицал, что обычный секс привлекал его — любил его даже очень: резкие толчки, что чуть ли не рвали изнутри, доставляли отдельный вид удовольствия, грубый, животный. Но всё это не могло сравниться сейчас с данным чувством — это было что-то другое, от чего отказаться надолго невозможно: нежное доминирование, полное растворение.

— Да... глубже... — выдохнул Сынмин, ускоряясь; тело дрожало, но контроль вернулся — он трахал рот Чанбина задницей, теряясь в ощущениях: влажность, давление, стоны снизу. Чанбин рычал одобрительно, язык работал неустанно, руки шлёпнули по ягодицам легко, подгоняя.

Граница приближалась — Сынмин чувствовал, как оргазм накатывает, мышцы трепещут, а голова медленно начинает кружится.

Он снова ускорился, слёзы катились, стоны перешли в крик — пик наслаждения накрыл волной: вязкая жидкость брызнула на уже мокрую простыню, тело содрогнулось, мышцы сжались вокруг языка. Он рыдал открыто, ерзая в мягкой эйфории от случившего, пока Чанбин не приподнял его нежно, слизывая губы.

— Идеально, солнышко, — прошептал старший, притягивая вниз для поцелуя — вкус себя на его губах.

Сынмин был только рад такому действию: он крепче обнял Чанбина за шею, сидя у того на торсе, продолжал углублять поцелуй, раскрывая новый вкус во рту. Долго их сплетение не продлилось, ведь Сынмин быстро устал, ловко чувствуя, как мозг постепенно возвращается к нормальному функционированию.

Его тело как по щелчку пальцев обмякло, и он мягко отстранился, устраиваясь поудобнее на чужой груди. Чанбин мгновенно обнял его: мягко поглаживая его спину одной рукой длинными успокаивающими движениями, другой же — убирая влажные волосы с лица. Их кожа липла от скопившийся влаги, но это было уютно, интимно.

— Всё хорошо, малыш... ты был потрясающим, — прошептал Чанбин мягко, целуя висок, а затем щеку — нежно, без нажима. Он потянулся к тумбочке за бутылкой воды. — Хочешь воды?

Сынмин лишь отрицательно помотал головой. Чанбин тоже кивнул и бросил бутылку куда-то в сторону.

Тело младшего вдруг прижалось сильнее, чувствуя чужой запах — мускусный, родной; нос уткнулся в шею Чанбина, вдыхая глубоко, успокаивающе.

— Я люблю тебя, — проговорил Сынмин тихо, сонно, закрывая глаза; голос дрогнул от усталости и нежности.
— Я тебя тоже, — ответил Чанбин шёпотом, прижимаясь губами к макушке.

Пальцы старшего тихо вернулись к запястьям — провели по красным следам осторожно, круговыми движениями, проверяя отёк; кожа была горячей, чувствительной от трения.

— Болит ещё? — спросил заботливо, его голос — низкий, успокаивающий.

— Немного... но было классно. Обними крепче. Пожалуйста, — последние слова смешались с лёгким скулежом, похожим на просьбы щеночка; Сынмин прильнул ближе, ища тепла.

Чанбин сжал объятия сильнее, но нежно — одна рука легла на талию, другая запуталась в волосах; он поцеловал плечо, вдыхая запах младшего — сладкий, смешанный с их сексом.

— Спи, солнышко. Завтра поговорим, — прошептал он, руки всё так же гладили спину, убаюкивая.

Усталость и небольшая боль окончательно отключили Сынмина — веки сомкнулись, дыхание выровнялось в тихий, ровный ритм сна, губы слегка приоткрылись. Заметив это, Чанбин заботливо, почти аккуратно уложил младшего рядом — на мягкую подушку, поправляя голову, чтобы шея не затекла. Укрыв лёгким одеялом, Чанбин слегка пригладил края уже для полного комфорта.

Аккуратно поднявшись с кровати — стараясь не скрипнуть пружинами, — он встал и замер, любуясь картиной: его солнышко спало блаженно, щёки розовые, ресницы трепещут во сне, губы изогнуты в лёгкой улыбке. После такой бурной ночи — стоны, слёзы, оргазмы — это было милейшей картиной в мире.

Сердце Чанбина сжалось от нежности:

— "Что может быть лучше?"

С этими мыслями он тихо направился в ванную, оставив дверь приоткрытой — на случай, если Сынмин позовёт.
В ванной он включил тёплую воду, смывая пот и следы ночи, но мысли его были только о спящем мальчишке в комнате.

***

Глаза Феликса распухли от слёз. Он сидел на стуле, поджав ноги к груди, в полумраке комнаты, которая словно пожирала любой свет — и тот, что от лампы, и тот, что ещё теплился внутри него.

Слёзы тяжёлыми каплями падали на лист бумаги. Бумаги, на которой когда-то был написан план мести. План, рождённый из злости и безысходности одновременно. В тот момент ему казалось, что это единственное, за что можно ухватиться, единственный способ вернуть себе хоть какое-то чувство контроля.

Он действительно хотел отомстить Хёнджину. За его поведение. За наглость, с которой тот позволял себе обращаться с ним. За этот холодный, раздражающе спокойный взгляд, за слова, брошенные в его сторону будто невзначай, но всегда точно в цель, за ужасное обращение и отсутствие толерантности. Хёнджин словно делал это нарочно — знал, куда давить, где больнее, как задеть так, чтобы унизить, подразнить, оставить Феликса с этим чувством: липким, тяжёлым, разъедающим изнутри.

— Сука, почему всё так? — он ударил по столу. — Он выебал меня, как последнюю блядь, а я рыдаю над его именем... — Глаза опять налились влагой. — Почему я... я не хочу.

Слова срывались с губ рваными клочьями, дыхание резало изнутри. Каждое слово отдавалось болью и ненавистью, которая жгла изнутри, как кислота.

Если раньше он ещё пытался убедить себя, что виноват сам — что позволил, не остановил, не сказал «нет» вовремя, — то сейчас эта иллюзия рассыпалась. Феликс был уверен: если бы Хёнджин не хотел этого, ничего бы не произошло. Он бы не лез. Не трогал. Не приближался. Не целовал.

Значит, у него был план. Или, по крайней мере, расчёт. Хёнджин слишком хорошо знал, что делает. Слишком точно выбирал моменты. Слишком уверенно переступал границы — чужие, но никогда свои.

Ни о каких чувствах тут и речи не шло. Феликс ясно видел это теперь. Хёнджин просто воспользовался им — как инструментом, как временной забавой для каких-то своих тёмных целей, о которых Феликс даже не хотел догадываться. Его использовали просто и ясно. Как удобный объект, как реакцию, как слабое место, в которое легко надавить и многое другое, что Феликс бы не хотел перечислять. Зачем он это сделал — Ликс не знал. Может, из скуки. Может, из желания самоутвердиться. Может, просто потому, что мог.

А Феликс ничего не мог, ведь впервые в жизни нашёлся человек, который сумел его выиграть — в любом смысле этого слова. Не силой, не громкостью, не давлением, а чем-то куда более тонким и опасным.

Самое странное заключалось в том, что они оба считали себя проигравшими. Оба были уверены, что именно их сломали, что именно они утонули первыми. Не видя полной картины, не понимая, что на самом деле каждый из них воевал не с другим, а с собственной тенью.

Тень не была ни слабее, ни сильнее.
Она была равной.
Пятьдесят на пятьдесят.

Отражение, которое смотрит прямо в глаза и не отступает. Не нападает — просто ждёт, кто дрогнет первым.

От этих мыслей становилось особенно тяжело. Осознание накрывало с головой в холодной, лунной тишине, когда уже не спрячешься ни за злость, ни за сарказм. Потому что если всё продолжится так и дальше — Феликс не выдержит и пары недель.

А он был уверен: ничего не изменится.
Никогда.

Хёнджин всегда будет таким — самоуверенным, бесцеремонным, опасным в своей безнаказанности. Он всегда будет идти дальше, пока его не остановят.

А Феликс...
Феликс не знает, как с этим бороться.

Впервые он не понимает, где найти в себе силы — не для мести, не для ответного удара, а для защиты. Ему страшно осознавать, что кто-то оказался сильнее. Не физически — нет. Морально. Аурно.

От Хёнджина начало резко веет силой — резкой, давящей энергией, такой, что вытесняет самого Феликса. Того самого Ликса, которому обычно море по колено, которого не пугают ни громкие слова, ни самоуверенные люди. Но сейчас он впервые почувствовал не злость и не вспышку, а безысходность. Глухую, тянущую, лишающую опоры под ногами.

Феликс не знал, как перестать ощущать себя тем, кого можно тронуть без разрешения. Тем, кем можно пользоваться. Он никогда не позволял чужим людям переступать границы — жёстко, принципиально, без исключений.

Но Хёнджин в этот список похоже не входил.
Он сам туда себя вписал — нагло, уверенно, как всегда. И самое страшное — с фактического, не совсем уверенного согласия самого Феликса.

Больше всего ранило то, как быстро всё произошло. Настолько быстро, что Феликс даже не успел понять, в какой момент он — сильный, надменный, всегда уверенный в себе — стал уязвимым. Ранимым. Настоящим.

Он не заметил, как потерял равновесие.
А теперь стоя посреди этой тишины, не знает, как вернуться назад — туда, где его нельзя было сломать.

Открытое окно настежь манило тишиной — спокойной, почти обманчивой. Феликс хотел бы его закрыть, правда хотел, но понимал: это был его последний глоток воздуха, который он мог себе позволить прямо сейчас.

Он поднялся со стула. Глаза жгло от слёз, в руках были скомканные листы — тяжёлые не по весу, а по смыслу. Феликс сел на самый край подоконника, аккуратно свесив ноги вниз, чувствуя холод рамы сквозь ткань и ночной ветер на коже.

Когда-то подобные мысли могли бы показаться выходом. Мелькнуть — и исчезнуть. Но сейчас внутри прозвучало почти зло, почти насмешливо:

— "Закончить жизнь самоубийством..? Из-за мужика?" — подсознания кричало громче любых цитат из фильмов. — "Серьёзно?.. Вот так?" — голос не унимался.

Нет. Не так. Не из-за него.

Хёнджин не получит этого. Ни сейчас, ни потом. Ни одного шага, ни одного решения, принятого из боли.

Феликс опустил взгляд на бумаги в руках — на злость, превращённую в план, на бессилие, записанное строчками. Он сжал листы крепче, чем раньше, и начал рвать. Медленно. Упрямо. На мелкие клочки, пока от слов не осталось ничего, кроме неровных обрывков.

А потом открыл ладони.

Кусочки бумаги вылетели в ночь, закружились в воздухе и рассыпались вниз, как странный, неровный снегопад. Белое конфетти исчезало во тьме — без шума, без следа.

Феликс смотрел им вслед и впервые за долгое время чувствовал не пустоту, а решение.
Он остаётся.
И это — его выбор.

Он точно что-нибудь придумает. Обязательно. Феликс найдёт выход — не сегодня, так завтра. Хван не сломает его. Не сделает больно ещё раз. Не посмеет. Ликс не позволит — ни ему, ни кому-либо ещё.

Он обещал Хёнджину переломать все конечности за нарушение личного пространства — и сделает это, не моргнув глазом. Без жалости, без колебаний. Когда-то он бросил это почти в шутку, почти на злости: предупреждение о границах, которые лучше не переходить. Тогда слова казались пустыми, бравадой, попыткой удержать контроль. Сейчас же в них появлялся вес — не угроза, а решимость. Та самая, что не требует крика.

Феликс яростно хотел увидеть то, что видел Хёнджин в его самый уязвимый момент — обнажённую душу, дрожь в глазах, слёзы, что жгут щёки. Ему хотелось увидеть в Хёнджине то, что когда-то отражалось в его собственных глазах — растерянность. Понимание, что игра окончена. Что перед ним больше не тот, кого можно задеть без последствий. Он хотел поставить его на колени, прижать лицом к холодному полу и издеваться так же, как над ним: шептать ядовитые слова, касаться с притворной нежностью, только чтобы потом ударить сильнее. Разорвать ту маску самодовольства, вытащить наружу всю грязь, всю слабость, которую тот так тщательно прятал.

Конечно, это всё это пока в самых дальних планах — далёких, как звёзды в ночном небе. Это не действия и даже не затеи. Скорее тень желаний — наивных, злых, рождённых из боли. Маленькая фантазия о том, как всё наконец-то становится на свои места. В мире Феликса так точно. Где Ликс больше не жертва, не слабое звено, не удобная мишень.

Все эти мысли нагоняли странный холод и чуждую неадекватность. Но сейчас плевать.

Как маленькая мечта не на всю жизнь? Почему бы и нет. Она грела изнутри, давая силы терпеть, ждать. Когда-нибудь он обязательно это исполнить. Но не сегодня. И даже не сейчас. С понедельника.

Он знает: настоящая его победа будет не в том, чтобы опустить другого на колени, а в том, чтобы самому больше никогда туда не встать.

И пусть это пока только мысль, далёкая и неоформленная, — даже она давала ощущение опоры. Как напоминание: он ещё здесь. Он жив. И он имеет право защищать себя.

***

— Вы же понимаете, что для него это действительно важно, — Чан говорил спокойно, но в голосе уже проскальзывала усталость. Он пытался не спорить, а донести. — Это не каприз и не прихоть. Это важно.

— А для меня важно, чтобы он остался жив, — жёстко ответила мать, скрестив руки на груди. — И это для меня приоритет.

— С ним ничего не случится, — Чан шумно выдохнул, проводя рукой по лицу.

— С Феликсом? — отец усмехнулся, коротко и безрадостно. — С ним много чего случится. И не один раз. Именно поэтому мы и против.

Чан замолчал на секунду, будто собираясь с силами.

— Тогда как я могу вас переубедить? — наконец спросил он, уже без напора. — Что я должен сделать?

— Дать хоть какую-то гарантию, — мать нахмурилась. — Или хотя бы надежду.

Чан задумался, потом вдруг поднял голову:

— А если я приставлю к нему охрану? — осторожно предложил он. — В лице моего лучшего друга.

— Минхо? — мать приподняла бровь, явно сомневаясь.

— А чем он вам не угодил? — не выдержал Чан. — Он ответственный, взрослый, адекватный.

— Он водится с тобой, — спокойно парировала она. — А это уже повод насторожиться.

Чан горько усмехнулся.

— Ты же говорила, что гордишься мной.

— Я и сейчас горжусь, — ответила мать чуть мягче, но взгляд остался серьёзным. — Просто... есть вещи, которые ты до сих пор не видишь. И проблемы, которые не решаются одной только заботой.

В комнате повисла пауза. Не враждебная — тяжёлая. Та самая, где каждый понимает: разговор ещё не закончен, но простых решений здесь не будет.

— Хорошо, — наконец произнёс отец, медленно, взвешивая каждое слово. — Допустим. Мы рассмотрим твой вариант.

Чан резко поднял голову.

— Рассмотрите — это уже больше, чем «нет», — осторожно сказал он.

— Не радуйся раньше времени, — тут же осадила мать. — У нас будут условия.

— Какие? — Чан не стал спорить. Сейчас было не до гордости.

Мать выпрямилась, словно заранее готовилась к этому списку.

— Во-первых, — начала она, — никакого самовольства. Чёткий маршрут, чёткое время, постоянная связь. Он не пропадает — ни днём, ни ночью.

— Это выполнимо, — кивнул Чан.

— Во-вторых, — продолжила она, — если мы замечаем хоть малейшее ухудшение его состояния — физического или морального — поездка заканчивается. Сразу. Без споров.

Чан сжал челюсть, но снова кивнул.

— И, — мать посмотрела прямо на него, — Минхо действительно отвечает за него. Не «присматривает», не «если что». Отвечает. Ты это ему объяснишь?

— Объясню, — уверенно сказал Чан. — Он согласится.

— Вот в этом я как раз не уверена, — хмыкнула она.

— Он согласится, — повторил Чан тише, но твёрдо. — Потому что ему тоже не всё равно.

Отец переглянулся с матерью.

— Тогда так, — подытожил он. — Мы не даём окончательного согласия сейчас. Ты поговоришь с Минхо. И только потом примем решение.

— Это честно, — выдохнул Чан. — Спасибо.

— Не благодари, — мать покачала головой. — Мы всё ещё можем сказать «нет».

Чан это понимал. Но впервые за весь вечер в груди появилось что-то похожее на шанс.

— Я вас не подведу, — сказал он напоследок.

Мать посмотрела на него долгим взглядом.

— Я знаю, — тихо ответила она. — Именно это меня и пугает.

И Чан понял: борьба ещё впереди. Но теперь он хотя бы знает, за что именно сражается.

Возвращаясь в свою комнату, Чан на секунду замедлил шаг у двери Феликса. Рука почти сама потянулась к ручке — хотелось зайти, обрадовать, рассказать, что появился шанс, что всё не так безнадёжно, как казалось ещё час назад.

Но он вовремя остановился.
Нет.
Он слишком хорошо знал, как такие «хорошие новости» могут обернуться для измученного, ещё по-детски хрупкого организма. Слишком резкий подъём — и потом такое же болезненное падение. Феликс не выдержит этих качелей. Пока — нет.

Чан просто прошёл мимо, почти бесшумно, словно боялся потревожить не сон даже, а хрупкое равновесие.

В своей комнате его встретила привычная тишина. Спокойная, ровная, выверенная до мелочей. Здесь всё было на своих местах — как он любил. Атмосфера порядка, в которой можно было наконец выдохнуть.

Чан закрыл дверь, прислонился к ней спиной и медленно провёл ладонями по лицу. Только сейчас до него дошло, насколько он вымотан.

— Ещё немного и я упаду вместе с Ликсом, — тихо сказал он сам себе.

Он сел на кровать, уставился в пустоту и позволил себе короткую передышку, зная: завтра всё продолжится. И разговоры, и решения, и борьба. Но сегодня — пусть будет просто тишина и сон. Сладкий и приятный.

***

Женщина спокойно сидела в номере отеля, лениво пролистывая план показа и пытаясь вспомнить, в каком состоянии ума вообще могла всё это написать. Конечно, это всё было придумано ночью, в порыве излишнего креатива, но что поделаешь если всё уже утверждено. Ничего уже не изменит. Приходится работать с тем что есть. Сделав ещё один глоток остывающего чая, она вдруг вспомнила об обещании, данном сыну.

Телефон валялся на кровати, брошенный без всякой заботы. Вставать с мягкого пуфика не хотелось совершенно, но выбора не было. Она нехотя поднялась, разблокировала экран и быстро нашла нужный номер.

*Звонок*

Ответили почти сразу.

— Кто ж звонит в такой поздний час, дорогуша? — голос мужа звучал слишком уж самодовольно.

— Ты меня что подкупить хочешь? — холодно отозвалась она.

— Я хочу, чтобы ты приехала, — коротко ответил он.

— Поверь, я тоже мечтаю оказаться в нашей кровати. Но сейчас разговор не об этом.

— Дай угадаю, — усмехнулся он. — Наш сын нажаловался тебе, и теперь ты собираешься со мной разбираться.

— Ты поразительно догадлив, — сухо заметила она. — Иногда я искренне удивляюсь, как ты вообще оказался в политике, а не заперся где-нибудь в лаборатории.

— Увы, — протянул он. — Нашему сыну досталась лишь моя хитрость, а вот рабочие мозги — мимо, — прозвучал прозрачный намёк на недавнюю историю.

— Ты не перегибай тоже, — тут же осадила она, намеренно сбавляя его тон. — А то, видите ли, он с моим мнением не считается...

— Интересно, кто же тебе это сказал? — в голосе мужа прозвучала усмешка, слишком спокойная, чтобы быть невинной.

— Наш сын, — без колебаний ответила она. — И, знаешь, у меня нет причин ему не верить.

— Он преувеличивает, — вздохнул мужчина. — Я просто принял решение. Как родитель.

— Нет, — резко перебила она. — Ты принял решение один. Не «мы», а «ты». И вот это меня как раз и не устраивает.

На том конце повисла короткая пауза. Не тишина — именно пауза. Та самая, когда человек взвешивает, стоит ли продолжать в прежнем тоне.

— Я беспокоюсь о нём, — уже суше сказал он. — Он не в том состоянии, чтобы мотаться по стране.

— Он не в том состоянии, чтобы чувствовать себя брошенным, — так же ровно ответила она. — Ты хоть раз спросил, что для него сейчас хуже?

— Я вижу, что он падает с костылей, — раздражённо бросил мужчина. — И этого достаточно.

— А я вижу, как он медленно гаснет, — её голос стал тише, но от этого только жёстче. — И этого тоже более чем достаточно.

— Ты предлагаешь рисковать?

— Я предлагаю поддержать, — отчеканила она. — Не запереть дома, не лишить его команды, не решить за него, что ему лучше. А быть рядом.

— Быть рядом — не значит говорить «да» на всё, — возразил он.

— Конечно. Но и говорить «нет», не оставляя выбора, — тоже не значит быть хорошим отцом.

Снова пауза. На этот раз длиннее.

— Ты уже всё решила, да? — наконец произнёс он.

— Я решила, что он поедет, — спокойно сказала она. — С условиями. С контролем. С разрешением врача. Но поедет.

— Ты ставишь меня перед фактом?

— Я ставлю тебя перед ответственностью, — поправила она. — Либо мы делаем это вместе и нормально, либо ты останешься тем, кто в очередной раз не услышал собственного сына.

— Ты слишком уверена, — усмехнулся он без веселья.

— Потому что я его слушала, — ответила она. — А ты — нет.

Мужчина выдохнул.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Допустим. Вечный отчёт. Постоянная связь. И если хоть что-то пойдёт не так..

— Мы его забираем, — закончила она. — С этим я согласна.

— И ты сама ему это скажешь.

— Конечно, — в её голосе впервые за разговор появилась мягкость. — Он должен знать, что его слышат. Хотя бы один из нас.

Мужчина коротко вздохнул и сбросил вызов. Разговор резко оборвался.

*Звонок окончен*

Отложив телефон в сторону, женщина наконец-то выдохнула. Разговоры с этим энергетическим, холодно-точным вампиром иногда её слишком выматывают.

— Обещание частично выполнено, — тихо сказала она, опускаясь обратно на мягкий пуфик. — Даже если ему это не нравится. Мне плевать. У меня есть своя позиция, и я не собираюсь от неё отступать.

Слова прозвучали уверенно, почти жёстко, но стоило им раствориться в тишине номера, как внутри неприятно кольнуло. Слишком знакомое чувство.

Она нахмурилась, уставившись в одну точку.

— А если он всё-таки его не отпустит?.. — пробормотала она уже себе. — Я не могу быть на сто процентов уверена, что он меня послушает.

Мысль была неприятной. И опасной.

— Так не пойдёт, — резко сказала она вслух и тут же поднялась с места, словно решение уже было принято. — Совсем не пойдёт.

Взгляд метнулся по номеру, выискивая чемодан.

— Надо лететь в Корею.

В этот момент усталость, планы показов и бессонные ночи отошли на второй план. Осталось только одно — она не позволит решать за неё. Ни мужу. Ни обстоятельствам. Ни чужому упрямству.

Если разговор не хотят слышать по телефону — его услышат лично.