7 глава
Утро встретило Хёнджина не солнечным светом или ароматом кофе, а пронзительным звуком звонка. Телефон яростно вибрировал где-то под подушкой, явно пытаясь вытащить его из сна.
— Замолчи наконец-то уже, — не глядя принял вызов Хван.
*Звонок*
— Я слушаю, — пробурчал он сонно, прижимая трубку к уху, даже не открывая глаз.
— Хёнджин, походу меня сегодня не будет, — раздался хриплый голос Джисона.
Хёнджин резко открыл глаза, сразу сев на кровати.
— В смысле? — насторожился он, уже чувствуя, как внутри поднимается тревога.
— Я заболел, — с трудом выговорил Джисон, прерываясь на хриплый кашель. — Голова трещит с вечера, в теле ломота... Я сейчас реально умру, — простонал он театрально.
— Боже, как можно было умудриться заболеть именно сейчас? — выдохнул Хёнджин, в раздражении откидываясь на подушку. — Сегодня отработка, завтра матч. Просто шикарный набор. Ты прям вписался в тайминг.
— Ну а я в чём виноват?
— Не в чём. Не обращай внимания. Я так просто, — буркнул Хёнджин сквозь зубы.
— Ну вот и всё, — обиженно проговорил Джисон. — Заболел просто, а уже виноватым успел стать.
— Завтра, чтобы был на поле, — резко сменил тон Хёнджин. — Услышал?
— А я вроде и не собирался прогуливать, — хрипло усмехнулся Джисон. — Подлечусь и прийду.
— Только без лишней самодеятельности, понял? — строго добавил Хёнджин. — Без этого своего геройства, чтобы потом тебя скорая с поля не увозила.
— Переживаешь?
— Конечно, — фыркнул он. — Кто твоей мамаше отчитывается та будет, если не я.
— И я тебя люблю, — усмехнулся Хан.
Хёнджин лишь закатил глаза на такое признание.
— Давай до завтра, — строго проговорил он.
— Ага, пока. Я спать.
*Звонок окончен*
Отложив телефон, Хёнджин с шумным выдохом снова рухнул на кровать, уткнувшись лицом в подушку.
— План «А» сгорел. В бой идёт план «Б», — пробормотал он, почти без эмоций, но с той самой упрямой решимостью, что всегда появлялась, когда ситуация шла не по его сценарию.
Хан, конечно, напрямую в заговоре не участвовал, но был его важной деталью. Он должен был остановить чистую форму друга для соревнований у себя в шкафчике, если бы что-то пошло не так — а Хёнджин с самого начала был готов к «если» — Хан должен был стать его запасным выходом. Теперь же этот выход официально захлопнулся, поскольку сегодня четверг, а завтра они с ним явно не увидятся. Проклятая система безопасности явно была не на их стороне. Просто потому, что доступа к чужим ячейкам в их раздевалке не имелось: сканеры отпечатков, чип-карты, контроль. Только сам хозяин может открыть свой шкафчик. Никто другой не вправе. Система защиты в духе тюремного блока, а не спортивного клуба. Ужас сплошной.
— Отлично... — пробормотал он в потолок. — Опять один.
Но не прозвучало ни разочарования, ни страха. Скорее — сухое, деловое принятие. Он привык быть один. Привык не надеяться слишком сильно. Он предпочитал сначала разочароваться, а потом радоваться, если уж был не прав. И всё же, где-то внутри оставалась тонкая нить уверенности в Чанбине. Он знал что тот согласится не задавая не одного лишнего вопроса. И это радовало.
Он потянулся и резко сел на край кровати. Пара секунд тишины помогли ему сконцентрироваться и он направился в ванную.
Холодная плитка под ногами, тусклый утренний свет, ещё сонное отражение в зеркале. Он включил воду, дал ей немного стечь — и, словно смывая остатки сна и сомнений, плеснул ледяную воду в лицо.
— Надеюсь, день пройдёт хорошо, — пробормотал Хёнджин, вытирая лицо бумажными салфетками. Он взял щётку, машинально почистил зубы и направился обратно в комнату.
Идя по слегка холодному полу он заметил легкую морось на улице.
— Вы издеваетесь? — простонал он. — Даже погода сегодня против меня. Что-то странное.
Шкаф открылся с привычным, легким скрипом. Проглядев все вешалки, он остановился на простой белой рубашки. Нужно придерживаться хоть минимального дресс-кода. Он уже потянулся за рубашкой, как дверь с грохотом распахнулась.
— Хёнджин, нам нужно поговорить, — прозвучал строгий голос отца.
Без стука. Без приветствия. Просто вошёл, как буря.
— С каких это пор ты входишь ко мне вот так резко и без стука? А точнее — с каких пор ты вообще стал появляться здесь? — с долей яда в голосе произнёс Хёнджин, не оборачиваясь.
Отец даже не обратил внимания на вопросы сына. Просто подошёл ближе.
— Где ты был вчера ночью? — спросил он глухо, и в его голосе чувствовалась не просто тревога — подозрение.
— Не обязан тебе докладывать, — бросил Хёнджин и уже собирался уйти, но крепкая рука схватила его за запястье и перетянула к себе.
— Смотри мне в глаза. И отвечай, — сверлил взглядом сына он.
— Ты чего такой злой с утра пораньше? — чувствовал бурю в голосе отца Хёнджин и понимал что с хорошим настроением от отсюда уже точно не выйдет.
— Есть на это причины, — отчеканил отец.
— И какие же? — губы Хёнджина дрогнули в кривой усмешке.
— Где ты был?
— В центре. Просто гулял. Что не так?
— Именно это и не так, — сказал отец, медленно отпуская его руку. — Вчера вечером в центре пятеро подростков попали в реанимацию. Передоз. Сильные наркотики.
Хёнджин выпрямился, нахмурившись.
— Я-то тут при чём?
— При том, — мужчина достал с телефона фотографию и поднёс к лицу сына. — Узнаёшь?
Хёнджин сразу узнал её. Та самая девчонка, которая вчера прилипла к нему у въезда.
— Я не собираюсь участвовать в этом бредовом спектакле, — он поднял руки и шагнул к двери, но отец перегородил путь.
— Уверен? А если я расскажу об этом матери? Думаешь, она будет в восторге от твоего нового увлечения? — холодно произнёс он, прищурив глаза.
Хёнджин остановился, вздохнул медленно, будто сдерживая что-то внутри.
— Какое, к чёрту, увлечение? — он повернулся к отцу. — Я даже не знаю, кто она. Я с ней не разговаривал, не сидел, не нюхал. Она просто подошла, я сказал ей проваливать отсюда и всё. Конец.
— Ты слишком много себе позволяешь в последнее время, — резко бросил отец стальным голосом.
— А что, чёрт возьми, не так? — Хёнджин почти сорвался, голос дрожал, будто стоял на грани крика.
— Мне нужна правда, Хёнджин. Не версии. Не отговорки. Правда. Понимаешь?
— Я тебе уже всё сказал! — выкрикнул он, разводя руками. — Сколько можно?
Отец молча подошёл к комоду, забрал ключи от Ferrari и вышел из комнаты, не бросив ни взгляда, ни слова.
— Эй! Верни ключи! — крикнул Хёнджин, бросившись следом.
Ответа не последовало.
Он, не теряя ни секунды, наспех натянул джинсы, рубашку, спрыгнул с последней ступеньки, чуть не сбив напольную вазу, и вылетел за отцом.
Тот уже стоял у машины, как будто это была его собственность. Щелчок — и Ferrari мигнула фарами. Сигнализация снята.
— Ты не имеешь на неё права! — рявкнул Хёнджин, в бешенстве подбегая. — Это МОЯ машина!
— Это моя машина, — отрезал отец, даже не оборачиваясь. — Я её купил. Не забывай. И пока ты живёшь под этой крышей — ты играешь по моим правилам.
— А правила у тебя какие? — прошипел Хёнджин, приближаясь. — Где ты решаешь, кто я, что я, куда иду, с кем дружу, кем мечтаю стать? Ты не отец. Ты чёртов судья с вечными обвинениями!
Отец резко обернулся. Взгляд — как выстрел. Резкий, точный, ледяной. Хёнджин аж вздрогнул.
— Тогда считай, что ты обвиняемый, Хёнджин. А я — тот, кто требует доказательств. Так что подбирай слова. И тон тоже.
Он открыл водительскую дверь. Машина чиркнула светом по фасаду.
— Только попробуй сесть! — Хёнджин подошёл ближе, почти в упор. — Ты не имеешь права! Это моё!
— Боишься, что найду что-то? — с лёгкой усмешкой спросил отец, склонившись внутрь.
— Нет. — сказал он, тяжело дыша. — Просто это нечестно.
— Нечестно — это лгать мне в лицо. День за днём.
— Я не лгу! — голос сорвался. — Я правду говорю!
Отец замер. Его взгляд упал на сиденье. Он наклонился чуть ниже, прищурился... и на чёрном кожаном покрытии разглядел тонкие, почти невидимые глазу белые следы — будто от порошка, растёртого ладонью.
Молчание обрушилось с тяжелым грузом.
Он выпрямился и медленно повернулся к сыну.
— Это и есть твоя правда?
Хёнджин побледнел.
— Это не моё... Я не... — Он споткнулся о собственные слова. — Я не нюхал. Правда. Это, наверное... та девчонка. Она... Она облокачивалась об машину. Наверное, тогда что-то и попало внутрь. Я не знаю.
— «Наверное»? — голос отца был теперь ледяным. — Ты даже не уверен? — усмехнулся он.
— Ты мне не веришь... — прошептал Хёнджин, опустив глаза. Слова отца ударили тяжелее, чем любой крик.
— Как бы это грустно ни звучало — не верю, — спокойно, почти холодно ответил отец. — А теперь наверх. Собирать вещи. Школа не отменяется. У тебя пятнадцать минут. После чего поедем в клинику сдавать тест. Это не обсуждается.
Хёнджин стоял молча не веря тому что услышал. Грудь ходила ходуном. Сердце стучало бешено. Он хотел что-то сказать — оправдаться, закричать, уйти, хлопнув дверью, — но не сделал ничего. Просто прошёл мимо отца, не глядя на него. Тихо, но с таким напряжением в спине, что казалось — сейчас сломается.
Шаг за шагом он поднимался по лестнице и всё ближе приближался к комнате, где сейчас спокойно спала мама. Только она могла его защитить и уберечь от всех этих мук, что его ждали. Единственный человек, который всегда был на его стороне не смотря ни на что. Единственный, чьи объятия могли стать убежищем. Но он даже не коснулся ручки.
— "Смысл?" — подумал Хёнджин, замирая на мгновение. Жаловаться ей — значит сделать ещё больнее. А ей и так хватает.
Он тихо прошёл мимо и, войдя в свою комнату, закрыл дверь за собой. Прислонился к ней спиной и на секунду зажмурил глаза, будто надеялся, что мир исчезнет хотя бы на вдох.
— Пятнадцать минут... — выдохнул он, глядя на своё отражение в зеркале. — Будто это что-то решит. Будто тест поможет что-то прояснить.
Он медленно подошёл к шкафу, вытащил школьный пиджак с золотой эмблемой и небрежно запихнул его в рюкзак. Телефон с безмолвным экраном лёг сверху. Ни одного сообщения. Пустота как будто следила за ним.
Внизу раздался короткий, резкий щелчок поворотника — отец завёл машину. Всё было отточено. Чужой распорядок чужой жизни, в которую он должен был вписаться как безупречный пункт в ежедневнике.
Хёнджин застыл на пороге. Его глаза скользнули по комнате, оглядываясь вокруг.
Он громко выдохнул и, уже взявшись за дверную ручку, пробормотал почти неслышно:
— Почему каждый мой день — это ад?.. За что мне это?
Ответа, как всегда, не последовало. Он просто вышел. Просто спустился по лестнице и просто сел в машину. Без лишних слов и эмоций. Он пристегнулся и опустил голову, уставившись в собственные колени, будто там он мог найти, хоть один ответ на череду вопросов, что он успел себе задать.
Машина тронулась резко, будто отец пытался выплеснуть на педаль газа накопившийся гнев.
Хёнджин украдкой взглянул на него. Его лицо было каменным. Ни эмоций, ни сомнений — только ледяное намерение. Ни одного вопроса. Ни попытки понять.
— Тебе ведь даже не важно, что я скажу, да? — вдруг прорвалось у Хёнджина, голос его был тихий, но чёткий.
— Мне важно, что покажут результаты, — коротко ответил отец, не поворачивая головы.
— А если тест окажется отрицательным? — Хёнджин произнёс это с вызовом. Шепот говорил больше чем крик. — Ты хоть раз извинишься?
Отец хмыкнул. Устало, снисходительно. Даже не посмотрел в его сторону.
— Думаю, до извинений дело не дойдёт.
— Ясно... — Хёнджин откинулся в кресло и уставился в окно, где город жил своей жизнью — чужой, безразличной. — Ты даже не интересуешься, как я себя чувствую. Что думаю. Только контроль и подозрение.
— Перестань играть жертву, — голос отца был холоден, ровен и ужасно спокоен. — Если ты чист, тебе нечего бояться.
— А если нет? — взгляд Хёнджина метнулся к нему. — Что тогда? Вычеркнешь меня из своей жизни?
Машина свернула на главную улицу. За окном — шумный мир, в котором никто не знал, что сейчас разворачивается холодная война между отцом и сыном.
— Не смей говорить со мной в таком тоне, — холодно бросил отец. — Ты сам довёл до этой ситуации. И теперь пройдёшь через неё — до конца.
— Почему ты мне не веришь? — голос Хёнджина задрожал. — Разве я хоть раз попадался тебе на глаза в неподобающем состоянии? Ты хоть раз видел меня накуриным? Нет. Так почему подозреваешь?
Отец глубоко вдохнул и резко выдохнул, пытаясь собрать мысли.
— У одного моего коллеги дочь играла в такие игры. В конце концов её откачивали в реанимации. И теперь она — просто тело на капельницах. Я не собираюсь наблюдать, как ты превращаешься в то же самое.
— Но я не она. Я не такой, — тихо сказал Хёнджин, не поднимая глаз.
— Не важно, какой ты, Хёнджин, — отрезал отец, резко сворачивая к обочине и тормозя. — Я больше не намерен терпеть всё это. — Он снял ремень и глухо добавил: — Выходи из машины, — устало бросил отец. — Быстрее сделаем — быстрее поедем обратно.
Хёнджин не двинулся. Пальцы дрожали, лицо всё ещё горело от сказанного.
— Ты ведь даже не задаёшь себе вопрос: «А что, если он правда не виноват? Что, если я ломаю своего собственного сына руками, которыми должен был защищать его?»
Отец не ответил. Он просто открыл дверь и вышел. Закрыл её чуть громче, чем нужно.
Хёнджин остался в салоне. Сидел, глядя перед собой.
На его глазах блестели слёзы. Но он не плакал. Он не позволял себе этого. Он просто глубоко вдохнул, вытер лицо рукой и прошептал:
— Пусть будет по-твоему. Сомневайся. Дави. Проверяй. Но если я окажусь чист — молчи. Просто молчи. Потому что ты всё равно не извинишься. Но я надеюсь, совесть заберёт у тебя больше, чем ты забрал у меня этим утром.
Он открыл дверь, вышел из машины и направился в сторону здания.
Клиника встретила его стерильной тишиной и холодным блеском белых стен. Резкий запах антисептика ударил в нос, вызвав едва заметную гримасу. Хёнджин шагал неспешно, словно с каждым шагом пытался отсрочить то, что уже давно было решено за него.
У стойки регистрации стоял отец — прямой, собранный, как всегда. Он что-то негромко говорил медсестре, и только на мгновение перевёл взгляд на сына. Во взгляде не было тепла. Ни капли сомнения. Лишь ожидание. Суровое, холодное, как у судьи, выслушивающего последнюю речь перед приговором.
— Фамилия, имя? — раздался ровный голос женщины в белом халате.
— Хван Хёнджин, — отозвался он устало, не поднимая глаз.
— Возраст?
— Семнадцать.
Медсестра кивнула, что-то отметив в электронном планшете, и с вежливой профессиональной улыбкой добавила:
— Присаживайтесь. Вас скоро пригласят.
Хёнджин лишь кивнул. Внутри всё горело — не от страха, а от унижения. Он чувствовал себя не пациентом, не сыном... а подозреваемым. Будто заключенный под стражей, которого из глаз выпускать нельзя.
— Ему всего семнадцать, а уже такой красивый... — почти шепотом, с мечтательной интонацией произнесла молодая медсестра, передавая конверт с результатами администратору. — Представляешь, что с ним будет в двадцать пять?
— Наркологическая клиника, если повезёт, — холодно ответила администратор, не отрывая взгляда от монитора.
Медсестра удивлённо вскинула брови:
— Эй, ну ты чего такая злая? Он же совсем ребёнок...
— Именно. Ребёнок, — вздохнула женщина, наконец поднимая глаза. — Который сегодня сидит в очереди на тест на психотропные вещества, а завтра уже может не проснуться. И не потому что он плохой. А потому что его родители слишком долго делали вид, что всё под контролем... или наоборот — пытались контролировать слишком многое.
Медсестра прикусила губу, на мгновение задумавшись. Затем снова взглянула на Хёнджина, сидящего с абсолютно каменным лицом.
— А может, он просто не виноват, — сказала она тише. — Может, всё это зря.
— Не знаю, — администратор равнодушно пожала плечами. — Люди просто так сюда обычно не попадают.
— Ничего не знаю, — упрямо буркнула медсестра. — Он ни в чём не виноват. Видно же по нему.
— Видно? — усмехнулась женщина за стойкой. — По ним всем видно, пока не приходят результаты.
— Эх... — с досадой вздохнула медсестра. — Я бы сама взяла у него кровь, честное слово. Но не могу — я ассистент, а не врач.
— Ну так иди и ассистируй, а не философствуй, — устало бросила администратор и махнула рукой в сторону коридора. — Кабинет шестой. Сейчас позовут.
Медсестра закатила глаза, но послушно направилась по коридору, на ходу пробормотав:
— Бедный мальчик... Надеюсь, хотя бы кто-то здесь в него верит.
Хёнджин сидел напротив окна и пытался собраться. Внутри до сих пор колотило. Он и сам не знал уже от чего. Впрочем, не важно. Пространство вокруг давило, как и отец сидящий рядом. Он снова с невозмутимым лицом. Как обычно. Всегда серьезный и рациональный.
— Зачем вся эта сцена? — грустно вставил Хёнджин.
— Это не сцена. Это факты, — ответил отец ровно, не удостоив его даже взглядом. — Если ты чист — мы оба спим спокойно. Если нет... будем лечить.
— Вау, спасибо, — усмехнулся Хёнджин, и в этой усмешке дрожало раздражение, усталость и, где-то глубоко, горечь. — Хочешь сказать, ты ещё и переживаешь?
— Скорее... — отец замолчал на мгновение, будто подбирая нужное слово, — я пытаюсь наставить тебя на правильный путь. Пока ещё не поздно.
— По-твоему, у меня нет собственных мозгов? — резко повернулся к нему Хёнджин, глаза блестели от раздражения.
— Не уверен, что они работают так, как надо.
Он собирался что-то ответить, но в этот момент раздался знакомый голос.
— Хван Хёнджин, — позвала медсестра. — Можете проходить.
— Да начнётся этот спектакль, — сухо бросил он, вставая с места. — Хочешь пойти со мной? Проверишь меня, раз уж ты мне так не доверяешь.
Отец едва заметно качнул головой, устало потирая переносицу.
— Нет. Я подожду здесь. Думаю, унижений на сегодня с тебя хватит.
Хёнджин чуть прищурился, в его взгляде вспыхнуло что-то едкое.
— Как удобно, правда? Бросать обвинения — легко. А вот взглянуть мне в глаза, когда берут кровь, когда я — не виноват... Как издеваются надо мной. На это, видимо, сил у тебя не хватает.
Он повернулся к медсестре, прошёл мимо неё даже не взглянул на неё.
— Проходи, — мягко сказала медсестра, приоткрывая дверь.
Он вошёл. За ним дверь закрылась — и в комнате осталась только стерильность, прохлада, и тусклый свет ламп.
А в приёмной отец всё так же сидел, глядя в пустоту, сжатыми руками упираясь в подлокотники кресла. Только теперь в его глазах впервые за всё утро появилась слабая тень сомнения.
Хёнджин слишком часто готовит что не виноват. Это и заставляет задуматься.
За дверью пахло спиртом и латексом. Белое всё — халаты, стены, перчатки. Тишина. Только шуршание бумаги и скрип стула, когда врач повернулся к нему.
— Присаживайся, — сухо сказал мужчина лет сорока, с внимательным, почти машинально-спокойным взглядом. — Сейчас возьмём кровь и мочу на экспресс-анализ. Всё стандартно.
Хёнджин кивнул. Его голос будто исчез — он даже не пытался говорить. Просто протянул руку, отвёл взгляд, стараясь не смотреть на шприц. Вены под кожей пульсировали — не от страха иглы, от того, что символизировала сама ситуация.
— "Он думает, я наркоман,"— стучало в голове. — "Собственный отец. Я в шоке."
Он почувствовал лёгкий укол. Мгновенный. Но обжигающий. Не от боли — от унижения.
— Готово. Пройди в соседний кабинет. Там вторая часть, — врач указал на дверь, не добавив ни слова поддержки. Ни взгляда.
Он молча кивнул и вышел.
За дверью всё продолжалось по сценарию — безлико, методично, как допрос без слов. Всё уже было решено, всё уже было расписано. Осталось лишь дождаться цифр на бумаге.
— Скажи же, что он милашка, — почти шёпотом, с лёгкой улыбкой, обратилась медсестра к врачу.
— Напоминаю, ты на работе, — отозвался он, не отрываясь от экрана.
— Ну и что. Мне его жаль. У него в глазах всё читается. Видно же что его сюда насильно притащили.
— Ты забыла, где работаешь. Сюда редко кто попадает добровольно, — спокойно сказал врач, но в голосе проскользнула тень согласия.
— Ну я ж не в этом смысле... — смягчила голос медсестра, опуская глаза. — Просто... жалко, когда дети становятся заложниками чужих подозрений и недоверия.
Врач глубоко вздохнул, взглянув на экран.
— Да, это тяжело. Но иногда именно здесь начинается их путь назад. Главное — чтобы они сами этого захотели.
— А ты думаешь, что он захочет? — тихо спросила медсестра, глядя в сторону.
— Надеюсь. Потому что без надежды... — врач замолчал, поднимая глаза на дверь, за которой всё решалось. — Без надежды не вылечиться никто.
Медсестра на секунду замолчала, потом слабо улыбнулась.
— Говори что хочешь, но я в него верю.
Врач усмехнулся краем губ:
— Верующая, иди проверь, где он там. А то вдруг уже сиганул в окно — доказать свою правоту бегством.
— Очень смешно. Если сбежал — я его первая найду. И проведу к тебе под ручку. С улыбкой.
— Я серьёзно. У нас уже были такие.
Она сделала шаг к двери. Только собралась потянуть за ручку — как та сама плавно открылась.
Хёнджин вышел молча, держа пластиковую ёмкость. Взгляд — прямой, но отстранённый, будто его душа осталась в той комнате. Он молча протянул контейнер, даже не задержав взгляд на собеседнице.
— Я могу идти? — спросил он сдержанно, почти с вызовом.
Медсестра приняла контейнер, кивнула.
— Да. Можешь подождать за дверью, — мягко ответила она, провожая его взглядом.
Выйдя из кабинета, Хёнджин глубоко вдохнул, надеясь вдохнуть вместе с воздухом и немного спокойствия. Но на душе не стало легче — наоборот, стало теснее, тяжелее. Будто его связали невидимыми верёвками — не вины, нет, — а долга. Как будто теперь он обязан не только быть «чистым», но и постоянно это доказывать.
Отец стоял у стойки регистрации, спокойно переговариваясь с администратором. Ни капли волнения на лице, только холодная деловитость. Он даже не обернулся — только короткий, равнодушный взгляд скользнул по сыну, как будто проверяя: жив, не сбежал, стоит — достаточно.
— Результаты вы сможете забрать завтра, — ровно произнесла администратор, пролистывая бумаги. — Экспертиза занимает около двадцати часов, поэтому с утра пораньше мы вас ждём.
— Хорошо, — коротко кивнул отец, и уже собирался уходить.
Он уже повернулся, чтобы идти к выходу, но взгляд невольно зацепился за Хёнджина — тот стоял, насупившись, с напряжёнными плечами и глазами, в которых кипело всё: раздражение, усталость, желание исчезнуть отсюда навсегда.
— Ну, чего застыл? — буркнул Хёнджин. — Пошли уже. Неужели ты сам не хочешь выбраться отсюда побыстрее? — хлёстко отозвался он и, не дожидаясь ответа, двинулся к выходу. Его шаги были резкими, будто он пытался сбежать не только от запаха антисептика, но и от всего, что витало в воздухе этой клиники: недоверия, обвинений, равнодушной формальности.
Отец последовал за ним, тяжело вздохнув, будто надеялся, что этот визит хоть что-то изменит. Но ощущение было такое, словно после него между ними стало лишь ещё тише. И холоднее.
Сев за руль он сразу завёл двигатель, даже не взглянув на сына, что приземлился рядом. Он щёлкнул поворотником и выехал с парковки. Ни одного слова. Ни одного вопроса. Тишина между ними была густой, как туман, который невозможно разогнать даже криком.
Хёнджин смотрел в окно, не мигая. Солнце било по лицу, но он не отворачивался — хотелось почувствовать хоть что-то настоящее, тёплое, живое... не как внутри. Внутри всё было тускло, сухо, похоже на пустую коробку, которую когда-то выкинули за ненадобностью.
— "Надеюсь я успею," — глянул он на время что гласило о начале занятий через десять минут.
— Если ты чист, — вдруг проронил отец, не отрывая глаз от дороги, — я буду рад. Правда.
Хёнджин не сразу ответил. Внутри у него всё сжалось, будто слова отца были наждачной бумагой, проведённой по открытому нерву.
— Я думал, мы закончили эту тему, — сухо сказал он, не поворачивая головы. — Если хочешь, можешь повторить её ещё пару раз. Вдруг в третий раз я смогу до тебя достучаться.
— Ты злишься. Я же вижу.
— Едь быстрее и не отвлекайся, — раздражённо перебил Хёнджин, глядя на часы. — Не хочу опоздать.
— Тебя снова волнует успеваемость? — попытался усмехнуться отец, но в голосе его не было лёгкости — только настороженность и попытка вернуть контроль.
— Меня волнует самостоятельная по истории и злой взгляд этой сумасшедшей. Я обещал появиться... так что придется выполнять.
Отец скользнул по нему взглядом, но промолчал. Потом тихо выдохнул и, чуть убавив скорость, сказал:
— Не знал, что ты кому-то что-то обещаешь, — проговорил отец, сворачивая к школе и бросив на сына короткий взгляд из-под лобья.
— Не обольщайся, это исключение. Я просто не хочу, чтобы меня снова размазали по партам при всём классе, — усмехнулся Хёнджин. — У неё голос, как у прокурора на нервном срыве. Ужас, а не женщина.
— Кто-то просто боится... не так ли? — с усмешкой заметил отец.
Хёнджин закатил глаза, отвернувшись к окну.
Нет, он её не боялся. Не в привычном смысле. Эта женщина не вызывала страха — скорее, тревогу. Каждый урок был словно ходьба по льду в кедах: вроде держишься, но каждый шаг может стать последним. Она была непредсказуемой, громкой и ужасно внимательной. Словно видела больше, чем говорила.
И это настораживало.
— Я не боюсь. Просто не люблю, когда вокруг меня слишком много эмоций, — бросил Хёнджин и, не дожидаясь ответа, открыл дверь и вышел из машины.
Он захлопнул дверцу машины сильнее, чем планировал — звонкий щелчок эхом прокатился по пустому школьному двору. Рюкзак привычно лег на одно плечо, и, не поднимая глаз, Хёнджин направился к главному входу. Уроки уже шли — об этом напоминала тишина снаружи и лёгкий гул голосов за окнами. Двор опустел, будто вымер, как сцена, где акт первый уже начался без него.
Открыв тяжёлую дверь школы, он, как и ожидал, наткнулся на знакомую фигуру — госпожа Лунь, неотъемлемый страж вестибюля, стояла с блокнотом в руках, словно с повесткой в суд. Её глаза тут же нашли его, и перо, будто поджидавшее, замерло над бумагой.
— Доброе утро, госпожа Лунь, — пробурчал Хёнджин с обречённым вздохом.
— Шестнадцатое опоздание за месяц, — холодно отмерила она, делая пометку. — Не многовато для одного подростка?
— Сегодня у меня действительно уважительная причина, — попытался объяснить он, но голос звучал вяло, будто даже он сам себе не верил.
— Как же, как же, — усмехнулась она, не поднимая глаз. — Мне аж интересно, что там на этот раз.
Хёнджин лишь томно вздохнул, готовясь что-то ответить, как вдруг сквозняком в здание ворвалась рыжеволосая вихревая стихия.
— Простите! Я очень спешу! — голос ворвался, как ветер, а следом в вестибюль буквально влетела рыжеволосая девушка, едва не сбив Хёнджина с ног. Он пошатнулся, схватившись за плечо, и удивлённо повернулся.
Йеджи.
— А ну стоять! — почти выкрикнула госпожа Лунь, выставляя руку, будто преграждая путь беглецу на границе. — Новенькая, значит?
— Да, — выдохнула та, поспешно поправляя прядь волос. — Простите, я не хотела опоздать...
— Имя?
— Хван Йеджи, — коротко ответила она, а затем добавила: — Я та самая сумасшедшая из Франции.
Хёнджин отвёл взгляд в сторону, чувствуя, как к лицу приливает жар. Он и правда чуть не поперхнулся, услышав её фамилию — ту же, что и его. Он повернул голову и уставился на Йеджи с недоверием, он где-то уже её видел.
— Хван Йеджи? — переспросила госпожа Лунь, прищурив глаза и глядя то на девушку, то на Хёнджина. — Интересное совпадение. У нас сегодня прям утро Хванов.
— Что есть, то есть... Можно я уже пойду? — отозвалась Йеджи, нервно оглядываясь. Она прекрасно знала: если отец узнает, что она проспала — будет скандал. Во Франции уроки начинались в десять. Кто вообще додумался учиться в такую рань?
— Нет уж, дорогуша. Сначала — отметка. Потом уже класс.
— А вы вообще знаете, кто мой отец? — вспыхнула она. — Если вы сейчас же меня не пропустите, он тут вам устроит, — угрожала она.
— Осторожнее со словами, — тихо вставил Хёнджин, не сдержавшись.
Йеджи резко повернулась, глядя на него с таким презрением, будто он себе только что смертный приговор подписал.
— А ты рот закрой. Стой себе молча и не болтай лишнего.
Он замер. Так с ним не разговаривали. Никогда и никто. Сдерживать он не собирался. С утра ему и так всё настроение испортили.
— Сбавь обороты, психованная, — отрезал он, нахмурившись.
— Как ты меня назвал? — её голос стал тише, но опаснее.
— Змея ты. Шипишь и бьёшь, где не просят. Успокойся уже наконец-то.
Госпожа Лунь с грохотом захлопнула блокнот и одарила их недобрым взглядом.
— Так. Всё. Хватит, — резко раздался её голос. Словно все нервы были на пределе. — Это не базар вам и не ваше личное шоу. Успокоились оба. Сейчас же.
— Вы вообще слышали, как он с девушками разговаривает?! — вскинулась Йеджи, возмущённо указывая на Хёнджина.
— Ясно же выразилась — ты змея, — бросил он, глядя ей прямо в глаза. — Так что не злись лишний раз. Всё равно проиграешь, — ядовито улыбнулся он.
— Закрой рот, мамкин клоун, — прошипела она.
— А у тебя, я смотрю, инстинкт самосохранения не прижился, — оскалился Хёнджин.
— А у тебя мозги, — не стесняйся проговорила она. — Долго фактами кидаться будем?
— Шлёндра, — невольно вырвалось у Хёнджина.
— Я?! — Йеджи ткнула пальцем в себя, будто не верила в услышанное.
— Ну не я же, — холодно бросил он.
Госпожа Лунь вспыхнула, как перегоревшая лампа — мгновенно и с яростью, с трудом сдерживая взрыв.
— Ещё одно слово — и вы оба окажетесь у директора, — проговорила она, сжав губы в тонкую линию. — Со служебной запиской лично от меня. Поверьте, я умею быть убедительной.
Йеджи сжала кулаки, словно цепляясь за последнюю каплю самообладания.
— Он выводит меня из себя, — прошипела она сквозь зубы. — Я не обязана терпеть такое отношение к себе. Вы хоть что-нибудь сделайте?!
Хёнджин усмехнулся, словно её возмущение было для него лёгкой утренней зарядкой.
— А знаете, я не против её компании. Отличный повод пообщаться, — сказал он, небрежно беря её за запястье.— Пойдём. Побеседуем как следует — в кабинете у директора. В атмосфере доверия и дисциплины, — немного иронично проговорил он.
— Отпусти! — рванулась она, голос дрогнул от ярости. — Я тебе сейчас...
— Не заводись, — отмахнулся он беззаботно. — Экономь энергию. Нам она ещё пригодится.
— Нам? — удивилась девушка.
Тот лишь сдержано кивнул, уверенно шагая, будто такие махинации он проворачивал каждый день. Уверенно и чётко.
— Хёнджин! Вернись немедленно! — грозно окликнула их госпожа Лунь.
— Не волнуйтесь, госпожа, — бросил он через плечо. — Доставлю её в целости и сохранности прямиком в кабинет директора. Даже моргнуть не успеете.
Он свернул за угол, по-прежнему крепко удерживая её запястье.
— С ума сошёл?! — зашипела Йеджи, вырываясь. — Отпусти, идиот!
— Да тише ты, — усмехнулся он, чуть сбавляя шаг. — Я тебя, между прочим, спас. А ты орёшь на весь коридор, как будто я тебя в подвал тащу. Прекрати, сумасшедшая.
Она остановилась, ошарашенная его словами.
— Спасаешь?! От чего, по-твоему?
— От прямого рейса в кабинет директора. Одна бы точно туда полетела, — спокойно ответил он. — А теперь, благодаря мне, стоишь тут посреди коридора, вполне спокойно. Без лишнего пафоса.
Йеджи надулась, нахмурилась, но промолчала.
— Можешь дуться сколько угодно, но я с тобой нянчиться не собираюсь. В какой тебе кабинет надо?
— Не твоё дело, — отрезала она, сверля его ледяным взглядом.
— Не моё — так не моё, — пожал плечами он. — Как скажешь.
Хёнджин спокойно развернулся и пошёл прочь. Его не интересовал этот детский сад рядом у него и так дел по горло сегодня. Например, самостоятельная что его ожидала.
— Ты... ты серьёзно?! Вот так вот меня бросишь? — окликнула она, в голосе зазвучало недоумение.
— Расписание всех классов — прямо и направо. Разберёшься. Удачи, — сказал он, не оборачиваясь, и через мгновение скрылся за поворотом.
Йеджи осталась стоять посреди пустого коридора, раздражённо покачивая ногой.
— Самодовольный гад, — пробормотала она, закусив губу, но потом медленно двинулась вперёд, к указанному направлению.
Йеджи шагала по длинному коридору, стараясь унять раздражение, пульсирующее где-то в висках. Её злила вся эта ситуация с Хёнджином, который был явно непростым парнем раз позволял себе такое. Он был вроде и не мерзким, но до ужаса раздражающим и грубым. Это ей и не нравилось. Обычно она общалась с людьми, которые были ну уж очень милыми и добрыми. Аж через край, но тут же всё по другому.
Кабинеты проносились мимо — одни с плотно закрытыми дверями, из-за которых доносился глухой голос учителя, другие — с приоткрытыми окнами, выпуская на свободу скучные фразы о формулах, датах и правилах.
На повороте она увидела расписание. Пробежала глазами по нему и ничегошеньки не поняла. Единственное что очень хорошо отпечаталось в её помятии так это листок с расписанием, что она видела вчера у себя на столе. Если память ей не изменяла, то первым уроком была история.
Просмотрев две колонки старших классов, она заметила совпадение.
— Сто двадцать шестой кабинет, — пробормотала, оглядываясь по сторонам. — Ну и где он? Ладно. Разберёмся по дороге.
Свернув к лестнице, она что-то болтала себе под нос, словно мантру проговорила, будто это мог ей хоть чем-то помочь:
— Что я вообще знаю по истории Кореи? Так... нас завоёвывали японцы... и... вроде всё. Великолепно. Просто гениально. Пятёрка мне обеспечена, — попыталась улыбнуться она.
Наконец-то поднявшись на этот зловещий второй этаж она оглядела пространство. Ничего похоже в зрение ей не попалось.
— Серьёзно? — улыбка в миг пропала с лица. — Вы серьёзно? Мне что опять подниматься
Тяжело вздохнув она вновь развернулась к лестнице на поиске нужного кабинета.
Поиски дошли до третьего этажа. Ходить по бесконечно закрученным коридорам у Йеджи не было ни сил, ни желания. Уже решив, что всё пропало она развернулась, собираясь вновь вернуться к лестнице и продолжить поиски, но как вдруг из ниоткуда появились нужные цифры на табличке двери.
— Боже, наконец-то, — выдохнула она, прибавляя шагу.
За дверью было подозрительно тихо. Слишком тихо для полного класса учеников. Йеджи осторожно постучала, затем приоткрыла дверь и, заглянув внутрь, тихо произнесла:
— Эм... простите...
Вся аудитория как по команде повернулась к ней. Десятки глаз — внимательных, сонных, равнодушных и насмешливых — уставились на неё. У доски стояла женщина в тёмно-синем костюме с идеально выглаженными складками и пронзительным взглядом из-за острых очков. Она пугала.
— Значит, это ты новенькая, — произнесла она, скорее утверждая, чем спрашивая.
— Д-да... это я, — пробормотала Йеджи, чувствуя, как холодок пробегает по спине.
Её взгляд невольно скользнул по классу — и замер. Он. Хван Хёнджин. Сидел на предпоследней парте у окна, лениво откинувшись на спинку стула, и, конечно же, улыбался. Самодовольно, по-дурацки, как будто они встретились на дружеской вечеринке, а не после утреннего переполоха. Йеджи едва не закатила глаза.
— Вам не объясняли, что опаздывать в первый день — дурной тон? — спокойно, но отчётливо произнесла учительница.
— Простите, я просто... заблудилась, — попыталась оправдаться Йеджи, но её сразу перебили.
— Прошу, садитесь. За ту свободную парту, — она указала рукой. Место оказалось прямо за... Хёнджином.
Тот расплылся в ещё более широкой улыбке, словно выиграл джекпот.
— А вы, Хван Хёнджин, — повернулась к нему учительница, — меньше улыбайтесь и продолжайте писать свою работу.
— А что писать-то? Я уже закончил, — не удержался он от реплики.
Учительница прищурилась.
— Прошло всего семь минут.
— Я старался уложится в пять, — пожал плечами он, не теряя наглости.
Она смерила его тяжёлым взглядом, потом коротко хмыкнула и подошла к его парте. Быстро просмотрела листок.
— Почерк — ужасный, — констатировала учительница, пролистывая листок. — Но уверенности у тебя... как у министра, — она забрала листок и повернулась к классу.
— Остальные — не отвлекаемся. У вас ещё десять минут.
Хёнджин, не удержавшись, бросил в спину:
— Ну да, конечно, с вашей каллиграфией не сравниться.
Пауза была короткой, но напряжённой. Учительница медленно обернулась, приподняв одну бровь.
— Будешь продолжать в том же духе — отправлю тебя в первый класс. Будешь учиться писать заново. С палочек и кружочков.
В классе кто-то тихо прыснул от смеха. Хёнджин показательно сцепил руки на парте, будто заключив сделку с тишиной.
— Молчу, — покорно сказал он. — Учусь. Расту над собой.
— Лучше открывай учебник и начинай записывать новую тему, — не глядя бросила учительница.
Хёнджин закатил глаза, но всё же подчинился, достал ручку и, лениво откинувшись на спинку стула, открыл тетрадь.
Учительница тем временем перевела взгляд на Йеджи, всё ещё стоявшую у входа. Та будто приклеилась к полу и не могла ступить ни шага. Толи от страха, толи от недопонимания, толи вовсе от только что случившейся словесной перепалки.
— Чего застыла? Присаживайся уже, — с нажимом проговорила она.
Йеджи молча кивнула и направилась к указанной парте. Тихо опустилась на стул, достала тетрадь, ручку... и ровно в тот момент, когда успела вздохнуть чуть свободнее, в пол-оборота к ней повернулся Хёнджин.
— Ну как тебе обстановка, сестричка? — прошептал он с притворной невинностью.
— Я тебе не сестра, — прошипела она, стараясь даже не смотреть на него.
— Признай, мы всё-таки чем-то похожи, — продолжал он, прищурив глаза и изучающе глядя на её профиль. Её лицо казалось смутно знакомым, будто он уже где-то его видел — но где?
— Ты всегда такой надоедливый? — спросила Йеджи, расправляя страницу и делая вид, что пишет.
— Только по четвергам, — кивнул он серьёзно. — И только в те дни, когда вижу тебя.
— То есть — всегда?
— Конечно, — ухмыльнулся он. — Для тебя — всё самое лучшее.
Он подмигнул и, не дожидаясь реакции, снова уткнулся в свою тетрадь, делая вид, что пишет.
Йеджи покачала головой и тихо вздохнула.
— Если ты и дальше будешь вести себя как клоун, то не удивляйся, если однажды проснёшься с приклеенными к бровям стикерами "мне нельзя говорить".
— Звучит как признание в симпатии, — не отрываясь от страницы, пробормотал Хёнджин. — Ты уже думаешь, как бы проводить больше времени рядом.
Да, Хёнджин был именно из тех, кто превращал скуку в искусство. Он не просто дразнил — он наслаждался этим, словно актёр, выходящий на сцену. Ему было важно не просто довести до раздражения, а поймать момент, когда человек лопается. Особенно если человек вспыльчивый, а Йеджи — именно такая.
Обычно он упражнялся в язвительности на Джисоне — тот был терпеливым и знал, когда отмахнуться, а когда влепить подзатыльник. Но Джисон заболел, и вакансия «объект для подколов» внезапно освободилась. И, как по заказу, появилась она — новенькая. С характером, с огнём в глазах и с полным отсутствием навыка игнорировать таких, как он.
Йеджи была идеальной целью: слишком гордая, слишком вспыльчивая, слишком не его тип. Нет, он не питал к ней никаких романтических симпатий — в этом был не флирт, а спорт. Чистый азарт: как долго она продержится, прежде чем начнёт орать, закатывать глаза или — о, высшая форма признания — начнёт ругаться с ним прям на уроке.
Он даже придумал себе игру: каждый раз, когда она злится, он мысленно ставит себе галочку.
Йеджи: –1 балл к самообладанию.
Хёнджин: +1 к веселью.
Игра только началась, а он уже доволен.
— Думаю, как бы не сесть за убийство в первый день, — прошипела она сквозь зубы.
— Тогда тебе точно стоит сидеть рядом со мной. С таким стимулом ты станешь паинькой.
Йеджи приложила ладонь к лицу и тихо простонала:
— Господи, пошли мне терпение. Или пень мне побольше, чтобы огреть этого идиота.
— Я не идиот, — обиженно протянул Хёнджин, делая вид, что у него только что разбили сердце. — Я... артист, — театрально приложил руку он к груди и с преувеличенной серьёзностью добавил: — Меня просто не понимают. Особенно ты.
Йеджи с шумом выдохнула, закатив глаза так, что те почти ушли за горизонт.
— Нет, ты определённо идиот. Но артистичный — тут не поспоришь.
— Спасибо, это было почти комплиментом, — довольно кивнул он. — Считай, ты сделала мой день.
— Я надеюсь, это твой последний день в моём поле зрения, — пробормотала она, листая учебник в поисках темы.
— А вот и нет, сестричка. — Он повернулся к доске, но бросил напоследок с ухмылкой: — Я, можно сказать, твой личный спонсор по выносу мозга. Бесплатно. Каждый день. Без выходных.
— Прекрасно. Тогда я начну молиться о каникулах. Срочно. — Йеджи уткнулась в тетрадь, чтобы не видеть этой довольной физиономии. Но удача, как назло, отвернулась.
— Я полагаю, вы уже прочли весь параграф? — прозвучал ледяной голос учительницы. Она даже не поднимала взгляда, но интонация была такой, будто лезвие прошлось по воздуху. — Раз у вас хватает времени на разговоры, значит, и на повторение найдётся. У остальных, как видите, работа кипит. Так что начали читать. Обоих проверю.
— Да за что? — простонал Хёнджин, откидываясь на спинку стула так драматично, будто его приговорили к пожизненному заключению. — Мы же просто... шептались...
— Молча, Хван. — Учительница даже не повысила голос, но в тоне читалась угроза, способная расплющить любого. — Один звук — и ты сам зачитаешь параграф перед всем классом. С выражением. С интонацией. Как в театре. Понял?
— Да, госпожа. Я вас услышал, — протянул он с ленивой покорностью и закатил глаза так выразительно, что пара задних рядов еле сдержали смешок.
— Ещё раз так посмотришь — и глаз зафиксирую в этом положении, — спокойно отрезала учительница, даже не оборачиваясь к нему. — Будешь на всю жизнь смотреть в небо, размышляя о своих ошибках.
Хёнджин тихо фыркнул, опуская взгляд в тетрадь. Йеджи, сидящая за ним, чуть было не выдала вслух смешок, но в последний момент прикрыла рот рукой, будто чихнула.
— Тебе смешно? — безо всяких предупреждений прозвучал голос учительницы, теперь обращённый к ней.
— Нет, — моментально ответила Йеджи, выпрямляясь и делая вид, что сосредоточена на тексте.
— Вот и славно. Сосредоточьтесь оба. Я за вами наблюдаю, — продолжила проверять роботы она.
— Йеджи, — спустя пару секунд снова обратился он. — А ты где вчера вечером была?
— Ещё один такой вопрос — и ты узнаешь, как больно летит карандаш в висок.
— Злюка, — обернулся обратно он.
— Ага, ещё какая, — наконец-то открыла учебник она, начиная читать.
Урок закончился, и класс будто выдохнул — шорох закрывающихся тетрадей, скрип стульев, приглушённые голоса. Школьники сразу оживились и стали быстро собираться.
Хёнджин, откинувшись на спинку парты, лениво повернулся к Йеджи и с лёгкой ухмылкой спросил:
— Ну что, как планируешь провести день?
Она не отрывала взгляда от тетради, старательно выводя строчку за строчкой.
— Молча и скучно, — коротко ответила она.
— Мда... чего я, собственно, ожидал, — театрально вздохнул он, но прежде чем успел добавить что-то ещё, в разговор резко вмешалась чужая фигура.
— Хёнджин, проваливай, — с усмешкой сказала какая-то девушка, толкнув его плечом, чтобы освободить проход к Йеджи.
Он отошёл в сторону, чуть приподняв брови, но промолчал. Йеджи подняла взгляд — перед ней стояла высокая, ухоженная девушка с сияющей улыбкой и идеальной укладкой.
— Привет, — сказала та, и её голос был обволакивающим, почти приторным. — Ты новенькая, да? Хван Йеджи? Я Хиджин. Цвет волос просто отпад, — тараторила она с такой лёгкостью, будто знала Йеджи сто лет.
Та медленно подняла на неё взгляд, слегка прищурившись.
— Прости, я подруг не завожу, — спокойно произнесла Йеджи, убирая тетрадь в рюкзак. Тон её был не враждебным, но и не располагающим. Не хотелось не с кем возится ей. Ну и правила новой жизни напоминали о себе, хоть они были и далеко, она их видела, будто наяву.
— А чего? Что-то случилось? — с приподнятой бровью спросила она. Скорее ей было любопытно, чем тревожно.
— Нет. Всё в порядке, — Йеджи поправила ремешок рюкзака. — Просто сейчас у меня совсем нет на это времени.
— Конечно, у неё же уже есть я. Правда, сестричка? — протянул знакомый, раздражающе самодовольный голос у неё за спиной.
Хиджин вздрогнула и отпрянула чуть назад. Она не могла поверит в то что услышала.
— Вы... брат и сестра? — нахмурившись, спросила она, переводя взгляд с одного на другого.
— Нет, — резко ответила Йеджи, вставая. Рюкзак она схватила так, будто готова была использовать его биту в любую минуту только бы услышать наконец-то покой. — Но если кто-то ещё хоть раз назовёт нас родственниками, получит в лоб. Без предупреждения.
Она посмотрела на Хиджин, а потом — прямо в глаза Хёнджину.
— Я серьёзно, — добавила, чуть тише, но с куда большей уверенностью. — Можешь проверить, если сомневаешься, — она развернулась и ушла, не хотя продолжать этот разговор.
Хёнджин лишь усмехнулся — лукаво, с вызовом, будто ничего и не произошло.
Хиджин, помедлив, отступила на шаг, хмыкнула и выдала натянутым голосом:
— Ну, удачи вам тут... семейка. Я пошла, — скрылась в толпе она.
***
— Доброе утро, семья, — нараспев бросил Феликс, спускаясь по лестнице и стараясь проскользнуть мимо столовой как можно незаметнее.
— А ну стоять, — прозвучал резкий голос матери.
Он замер, закатив глаза и уже приготовившись к очередной лекции.
— Ты опять за своё? — она смерила его взглядом с ног до головы, скрестив руки.
На Феликсе была черная куртка с грубыми молниями, под ней — футболка с контрастными белыми надписями и блестящими цепями, перекинутыми через плечо. Джинсы-карго цвета мокрого асфальта, щедро украшенные декоративными ремнями, петлями и металлическими кольцами, отлично сочетались с рюкзаком, увешанным значками, булавками и цепочками, будто это был его личный флаг бунта.
— Что не так? — спросил он, бросив короткий взгляд на отца и Чана, которые молча продолжали завтракать, будто ничего не происходило.
— Это не одежда для школы, Феликс. Ты выглядишь как...
— Как? — перебил он, подняв бровь и выдержав паузу.
— Неподобающе, — неожиданно резко выкрикнул Чан, не отрываясь от своей тарелки.
— Замолчи, — прошипел Феликс, резко повернувшись к нему.
— Феликс, а ну успокоился, — строго проговорила она, желая остановить конфликт.
Он лишь закатил глаза и откинул прядь светлых волос со лба.
— Феликс, тебе и вправду стоит переодеться, — вмешался отец, впервые за утро посмотрев на него внимательно. В его голосе не было злобы — лишь сухая, неоспоримая требовательность.
— Ну, пап... — начал было Феликс, но тот уже поднял бровь, и этого хватило.
— Ты меня не услышал?
Феликс замолчал. Знал что спорить бесполезно и переодеться всё же придется. Он выдохнул сквозь сжатые зубы, взгляд его скользнул по столу, по брату, и наконец вернулся к отцу. Он понимал что сейчас не лучшее время для своего эго и лучше просто согласиться.
— Ладно, — медленно проговорил он, не скрывая сарказма в голосе. — Так уж и быть... Пойду переодену свой страшный бунтарский наряд. Вдруг школьные стены рухнут от моего присутствия.
Он развернулся и направился вверх по лестнице, оставив за собой атмосферу недосказанности и внутреннего протеста, который, впрочем, так и не вырвался наружу.
— Надолго его не хватит. Он снова наденет это у входа, — отозвался Чан.
— Пусть, — спокойно ответил отец, делая глоток кофе. — Главное — чтобы знал, кто здесь ставит рамки.
— Феликс таких слов не знает. Он у нас король и играет только по своим правилам.
— Я и не запрещаю ему играть по своим, — вздохнул отец. — Но уважать правила других — обязанность, а не выбор. И это нужно понимать.
— От него уважения не дождёшься, — пробурчал Чан. — Он даже слушать никого не хочет. Что уже говорить об понимание.
— Чан, не перегибай, — мягко вмешалась мать, складывая салфетки на тарелку. — Он всё ещё ребёнок.
— Ему шестнадцать, мам. Он давно уже перестал быть ребёнком, хотя мне кажется, это отражается только в цифрах, — отрезал Чан, убирая со стола свою тарелку. — Ума у него как у двенадцатилетнего с бунтарским комплексом.
— Вот именно, — мягко сказала мать, складывая салфетки. — Двенадцатилетний. А ты от него требуешь что-то больше.
— Да потому что не хочу потом увидеть его по телевизору в криминальной хронике или хуже... вытаскивать его из отделения полиции... — процедил Чан, и в голосе его звучала вовсе не злость, а беспокойство.
Феликс его и вправду частенько выводит из себя, издеваясь до последнего, но как бы младший не раздражал он его всё равно любит, хоть тот и буря сумашедшая.
— Не переживай, меня вытаскивать не придётся. Я сам выберусь, — раздался голос Феликса с порога.
Он стоял, опираясь о дверной косяк, уже переодетый в более «приемлемый» наряд — белую рубашку и джинсы, но поверх всё равно накинул ту самую чёрную куртку. Взгляд у него был стальным. Упрямство никуда не делось.
Чан резко обернулся, но не сказал ничего. Только сжал губы в тонкую линию, будто сдерживая очередной комментарий.
— Мы просто волнуемся, — спокойно сказала мать, подходя ближе. — Ты можешь злиться, можешь шутить, можешь хмуриться сколько угодно. Но ты должен знать: всё, что мы делаем — не из желания контролировать, а из желания понять.
Феликс вздохнул и бросил взгляд в сторону отца, который, не говоря ни слова, всё ещё стоял с чашкой у окна. Их взгляды на секунду пересеклись. Отец молча кивнул, будто соглашаясь с каждым словом жены, но сам решив не вмешиваться. Смысла в продолжении спора он не видел.
— Понять? — с усмешкой повторил Феликс. — Серьёзно? У вас и пяти минут терпения не хватает, чтобы меня выслушать. Но вы всё хотите понять. Ладно, — он спокойно развернулся, уходя.
— Феликс, вернись.
Слова матери парня даже не тронули он спокойно набросил свои любимые кроссовки на ноги и перед уходом сказал:
— Я на автобусе поеду, — он вышел закрыв дверь.
Дверь захлопнулась с глухим стуком, оставив за собой лишь звонкую пустоту и явный нервоз матери.
— Чан, ну и что ты стоишь? Сделай что-нибудь! — вспыхнула мать, глядя на старшего сына с тревогой.
— По-моему, это ваш ребёнок, не мой, — спокойно отозвался он. — Я, если что, всегда был образцовым и такого себе не позволял.
— Чан, догони брата и усади в свою машину. Мама просто неправильно выразилась, — тихо, но твёрдо произнёс отец, не отрывая взгляда от окна.
— Ну да, кто же ещё, если не я... — пробормотал Чан, уже вставая.
Он накинул куртку, пошёл к двери и, не торопясь, вышел следом за младшим. Феликса у крыльца уже не было, но Чан знал — младший никогда не уходит быстро. Он разыгрывает молчаливую драму, как будто идёт по красной дорожке своей личной независимости. Он любит сначала покрасоваться и повыпендриваться, а потом уже что-то решать.
Пройдя пару десятков шагов он заметил Феликса что шагал с важным видом «мне на всё плевать». Немного пробежавшись, он догнал его у развилки — налево, к автобусной остановке, направо — к стоянке, где ждала его машина. Феликс даже не обернулся на присутствие брата, он просто шёл, уставившись в асфальт. Рюкзак болтался на одном плече, а воротник любимой чёрной куртки был задран, будто тот мог его спасти.
— Если ты хотел, чтобы на тебя обратили внимание — поздравляю. Все смотрят. Особенно мама, — спокойно сказал Чан, поравнявшись с братом.
Феликс не ответил. Только шаг ускорил.
— Прекрати это детсадовское представление, — продолжил старший. — У тебя ровно десять секунд, чтобы повернуть направо и сесть в машину. Иначе я сам тебя туда затащу.
Феликс резко остановился, медленно повернул голову.
— Затащишь? — спросил он, едва заметно выгнув бровь.
— Да. Ты весишь максимум шестьдесят килограмм с курткой и рюкзаком. Я тебя не то что затащу, я тебя ещё и усажу, и пристегну, — спокойно ответил Чан.
— Вообще-то, пятьдесят шесть, — обиженно фыркнул Ликс.
— Тем более, — хмыкнул и усмехнулся Чан, качнув головой. — С такими параметрами тебе не бунтовать надо, а на показ мод записаться.
Феликс скосил на него взгляд, прищурился, но уголки губ всё же дёрнулись.
— Ага, а ты будешь моим агентом? Ходить за мной с папкой и кофе? Ни за что, — пробурчал он.
— Только если в папке будут документы о твоём психическом состоянии, — парировал Чан. — Чтобы каждый знал, с кем имеет дело.
Феликс открыл рот, но так ничего и не сказал.
— Что? Снова пожалуешься папе, что я тебя истеричкой назвал? — ухмыльнулся Чан.
— Может быть и да, — хмыкнул Феликс.
— Твои сомнения меня не интересует. Ты идёшь со мной, и это факт, — твёрдо сказал Чан, потянув того руку. Но Феликс не двинулся с места, словно статуя, продолжил твердо стоять.
— Мне что, ещё тебя уговаривать придется? — спросил Чан, уже теряя терпение.
Феликс отмалчивался.
— Ну как знаешь, я предупреждал, — тихо, но с уверенной угрозой произнёс старший.
Не успел Феликс и опомнится как оказался на чужом плече. Чан как не в чём не бывало с легкостью поднял тело брата, не задев ни на секунду равновесия.
— Совсем с ума сошёл?! — выдохнул Феликс, голос его разнесся по пустынной улице. — Отпусти немедленно!
— Не нужно так кричать. Успокойся, — спокойно ответил Чан, не смущаясь.
— А я буду! Отпусти меня!
— Сам ты и шагу сделать не сможешь, — спокойно, но категорично сказал Чан и шагнул вперёд, не собираясь опускать брата на землю.
Феликс попытался вырваться, но его силы были ничтожны по сравнению с решимостью старшего. Он забился, бил ногами и ругался, но брат лишь крепче прижал его к себе. Чан был непреклонен. Ничего не освобождало Феликса от крепкой хватки брата.
— Ты даже не пытаешься вести себя как взрослый, — хмыкнул Чан. — Подумаешь, отказался сесть в машину. А теперь будешь слушать и делать, как скажут.
— Это не честно! — вскрикнул Феликс, и на мгновение в его голосе проскользнула настоящая растерянность.
Чан замедлил шаг, глядя на брата поверх плеча.
— Знаешь, Феликс, — начал Чан спокойным, чуть снисходительным тоном, — порой взрослым приходится делать то, что им совсем не по душе. Но такова жизнь. И этого не избежать.
— А я не взрослый, — фыркнул младший, брыкаясь, — так что отпусти меня. Сейчас же!
— Какой ты наивный, — с ленивой усмешкой произнёс Чан, сворачивая на парковку. — Думаешь, крики и удары ногами что-то решат?
— Да, наивный! Отпусти! — Феликс продолжал возмущённо дёргаться, словно рыба на крючке, безуспешно пытаясь вырваться.
— Ну всё, всё, — театрально вздохнул Чан, будто великодушно соглашаясь, — отпускаю. Добро пожаловать обратно в реальность, малыш, — и аккуратно поставил младшего на землю.
Феликс немедленно отошёл на шаг, поправляя одежду и сердито отдуваясь, будто его только что унизили перед тысячной аудиторией.
Чан молча нажал на брелок — машина отозвалась коротким звуком. Он открыл переднюю дверь и кивнул на пассажирское сиденье:
— Садись. Пока я не передумал и не закинул тебя обратно через плечо.
— Не смей. Я сам сяду, ясно? — буркнул Феликс и гордо запрыгнул в салон, случайно хлопнув дверью чуть сильнее, чем надо.
— Отлично. А теперь пристегнись, бунтарь, — Чан уселся за руль и включил двигатель. — Нам обоим не нужны лишние разговоры с папой. Особенно мне.
— Он всё равно ничего не узнает, — фыркнул Феликс, вытягивая ремень... но не безопасности, а со своих брюк.
— Ты что вообще творишь? — с подозрением бросил взгляд Чан.
— Переодеваюсь, — абсолютно спокойно ответил Ликс, уже стягивая куртку. — Я в таком позорном виде в школу не появлюсь. У меня в рюкзаке нормальная одежда. Или ты серьёзно думал, что я пойду в это?
— Надеялся, — коротко бросил Чан.
— Зря причём, — стягивал с себя футболку Феликс.
Чан в абсолютном шоке уставился на него.
— О боже... ты неисправим.
— Ты просто завидуешь моей способности планировать, — бросил Феликс, уже натягивая другие джинсы и скидывая старые на задние сидение. — Я знал, что мама опять будет просить переодеться так что сразу захватил рюкзак, чтобы подготовить нормальную одежду.
— Ты знаешь, что это ненормально, да?
— Ага. Но работает же, — пожал плечами Ликс и наконец пристегнулся. — Всё. Теперь я официально готов к страданиям, — любовался сегодняшним первым образом Ликс.
— Если кто-то спросит, почему я седею в двадцать с небольшим, — сухо проговорил Чан, включая передачу, — я просто покажу им твою фотку.
— Только не забудь выбрать удачный ракурс. Я хочу выглядеть как источник твоих проблем, но красиво.
— Ты уже. Даже без фильтров хорош, — усмехнулся старший.
— Спасибо, — заулыбался он.
Чан закатил глаза и сухо проговорил:
— Теперь ты снова выглядишь как человек, которого я бы сдал в приют, если бы мог, — сухо проговорил Чан, закатывая глаза.
— Ну спасибо, это уже прогресс. Обычно ты говоришь, что в зоопарк, — с притворённой обидой заметил Феликс, откидываясь на спинку сиденья.
— В зоопарк тебя бы не взяли. Там кормят по расписанию и не спорят. Ты не подходишь.
— Вот и зря, я бы мог стать звездой. Они ж никогда таких красивых не видели.
— Ага. Сто процентов, — мечтал быстрее доехать до школы Чан.
Феликс лишь усмехнулся, уставившись в окно.
— Слушай... А ты бы правда сдал меня куда-нибудь, будь возможность?
— Зависит от условий. Если с питанием, Wi-Fi и чтобы не звонил — подумал бы, — поддел его Чан, но уже мягче. — Хотя... всё равно бы через час вернули. Больно уж ты громкий. Тебя даже тишина вернуть бы попросила.
Феликс покосился на брата, а потом неожиданно тихо сказал:
— Знаешь, ты дурак. Но ты мой дурак.
— А ты головная боль. Но моя, — ухмыльнулся Чан.
— Бесишь меня, — зашипел Феликс, откидываясь на сиденье с демонстративным вздохом.
— Ты меня тоже, — спокойно парировал Чан, и тут же резко свернул, как будто специально. Феликс дёрнулся всем телом и едва не соскользнул с сиденья.
— Я же говорил пристёгиваться, — фыркнул Чан, бросив на него взгляд.
— Закрой рот, — буркнул Феликс, поправляя волосы, растрёпанные резким поворотом.
— Держись там, принц сцены, — хмыкнул Чан. — Школа не собирается ждать твоих переодеваний и драм. И уж тем более — слёз.
— Школа пусть радуется, что я вообще туда еду, — пробурчал младший, надувшись, как кот под дождём. Но, несмотря на тон, губы его предательски дрогнули в улыбке.
Чан краем глаза посмотрел на брата и тихо усмехнулся:
— Ладно, не скину тебя по пути. Сегодня.
— Так щедро, — с сарказмом произнёс Феликс. — Почти расчувствовался.
Машина свернула на улицу перед школой. Становилось шумно — школьники уже заполняли двор, кто-то спешил к входу, кто-то болтал, громко смеялся, а кто-то в наушниках игнорировал всех.
— Вперёд, гений. Твой момент славы, — сказал Чан, тормозя.
Феликс глубоко вдохнул, поправил воротник, как будто собирался на красную дорожку, и с серьёзным лицом потянулся к ручке двери.
— Если кто-то спросит — ты меня сюда не подвозил, ясно?
— Конечно. Я вообще тебя не знаю, — усмехнулся Чан тоже открывая дверь.
— Вот и отлично, — кивнул младший и вышел.
— Даже меня не подождал, нахал, — пробурчал Чан, захлопывая дверь машины и неторопливо двигаясь вслед за братом.
Феликс уже уверенно шагал по школьному двору, будто именно он здесь владелец каждого кирпича, каждой скамейки и каждого взгляда. Спина выпрямлена, походка с налётом театральности, будто сцена началась с первого шага за калитку.
— А ведь минут десять назад ты чуть не разрыдался на обочине, — усмехнулся себе под нос Чан, поправляя ремешок сумки на плече. — Вот что значит актёр от природы.
Он догнал брата у входа, не торопясь, и встал рядом.
Он догнал брата у входа, не торопясь, и встал рядом.
— Помнишь наш вчерашний разговор? — с недоверием спросил Чан.
— Ну да, — холодно бросил Ликс.
— Только попробуй нарваться на неприятности, — грозно начал он, а затем добавил: — А вообще если вдруг нужна будет помощь, звони.
— С чего бы мне нужна будет помощь? Я — легенда.
— Да-да. Икона поколения. Бунтарь с большой буквы «Б».
— Лучше с маленькой, чтобы быть скромнее, — подмигнул Феликс, уже подходя к дверям школы.
— Удачи, мелкий.
— И тебе... незнакомец, — ухмыльнулся он и скрылся внутри здания, растворившись в гуле голосов и хлопке рюкзаков о плечи.
Чан посмотрел на исчезающую в школьном коридоре фигуру младшего и только покачал головой. Улыбка — едва заметная, почти мимолётная — всё же скользнула по его губам. Иногда ему казалось, что Феликс появился на свет не с криком, а с дерзкой репликой. И с тех пор почти не менялся.
— "Невозможно его не любить... и невозможно не хотеть иногда выкинуть в окно," — подумал Чан, сворачивая в другой коридор, где шум постепенно стихал — здесь были старшие классы, поспокойнее и без этого утреннего хаоса.
Он прошёл мимо расписания, мельком глянув на список кабинетов, и уверенно направился в сторону своей аудитории. Школа словно дышала собственным ритмом — звонки, приглушённый смех, редкие выкрики, стук обуви по кафелю. Всё это было привычным, почти успокаивающим.
За спиной у него осталась фигура Феликса — независимого, вздорного, но родного до боли. Чан знал, что за всей его бравадой скрывается куда больше, чем он позволяет показывать.
— "Только бы справился," — подумал он. — "И чтобы день прошёл спокойно. Хотя... кого я обманываю. Это же Феликс."
Он усмехнулся самому себе, открыл дверь кабинета и вошёл, готовый к своему собственному дню, в котором, как всегда, придётся быть не только учеником... но и братом на подстраховке. Как всегда. Ни дня без отдыха.
Идя по коридорам Феликс переодически оглядывался, не желая увидеть брата за спиной. К счастью, позади никого не оказалось и он со спокойной душой выдохнул:
— Слава небесам, — пробормотал он с облегчением. — Хоть один день без надзора проведу.
Он свернул в знакомый коридор и уверенно подошёл к двери класса. Стоило ему её открыть, как гул голосов моментально стих. Взгляды учеников метнулись к нему, будто он был не одноклассником, а гостьей на чужой свадьбе. Явно нежданный.
Феликс вошёл в класс неторопливо, с выверенной небрежностью, будто на сцену — уверенно, спокойно, без суеты. Он не искал конфликта, но и уступать не собирался. Вчерашняя история с Джуёном явно не была закрыта: напряжение между ними висело в воздухе, как перед грозой. Этот парень словно нарочно искал повода — толкал плечом в коридоре, отпускал «случайные» замечания, усмехался, как будто имел право. И каждый раз делал вид, будто всё случайно. Невинно. По-дружески. Феликс не раз предупреждал об последствиях таких его действий, но то лишь отшучивался, будто и не замечая претензий.
Феликс не был из тех, кто отвечает на первую же провокацию. У него было правило — выстраданное, простое, железное. Первый раз — стерпеть. Второй — дать шанс человеку понять, что он перегибает. Третий — поставить на место. Жёстко. Без оглядки. Джуён, похоже, прошёл уже оба уровня. И вот-вот пересечёт последнюю черту.
Он сидел на своей парте, как на троне, развалившись в позе, кричащей о самоуверенности. За спиной у него, как всегда, стайка тех, кто смеётся по команде. Стоило Феликсу появиться в дверях, как его губы изогнулись в ленивой усмешке. Один взгляд — и вся его «свита» уже оживилась: шепотки, переглядки. Всё по стандарту.
Новенький был здесь всего неделю, но успел поставить на уши полшколы — словом, типичный самопровозглашённый «лидер». А Феликс тоже не промах. Ему пальцы в рот не клади а то ещё откусить.
Ликс скользнул по ним взглядом — холодным, отстранённым. Он знал, как работают такие игры. И знал, чем они заканчиваются. Только вот в отличие от Джуёна, он не играл. Он был готов к любому раскладу.
— О, смотри-ка кто явился, — лениво произнёс он, вставая. Остальные расступились, как будто по сценарию. — Ты, наверное, ошибся дверью. Показ мод в актовом зале, кажется проводится.
Феликс дернул плечом, будто слова Джуёна его даже не зацепили:
— Правда? Жаль, — театрально расстроился блондин. — Но ничего. Я как раз собирался поделиться этой красотой с вами. Но, похоже, вы не заслужили, — он уже собирался пройти мимо, когда Джуён резко толкнул его, впечатав в стену.
Плечи Феликса ударились о холодную стену с сухим каменным звуком. Он не упал, но качнулся назад, сжав зубы. По классу прокатилась тихая волна напряжения — кто-то сделал вид, что не смотрит, кто-то отвернулся, а кто-то замер, предвкушая продолжение.
— Остынь, Джуён, — негромко сказал Феликс, — у тебя что, день без внимания? Или просто проблемы с самооценкой?
— Тебе бы научиться держать язык за зубами, — шагнул ближе Джуён, его голос стал ниже, напряжённый, как струна перед срывом.
— А тебе бы — научиться считать до десяти, прежде чем устраивать цирк, — парировал Феликс, поднимая голову. — Хотя, возможно, это уже слишком сложная математика.
Кто-то сдержанно хихикнул. Едва слышно, будто боялся быть замеченным — но достаточно, чтобы Джуён уловил. Губы у того чуть дёрнулись, взгляд стал жёстче, в кулаке нервно сыграли пальцы. Ударить он, конечно, не мог. Не сейчас, не при всех. Но желал — всей кожей.
— Закрой свой грязный рот, — процедил он сквозь зубы, и в его голосе дрожала злость, которую он плохо контролировал.
Феликс спокойно выдержал взгляд.
— Ты слишком высокого мнения о себе, если думаешь, что я стану его открывать ради тебя, — с ленивой насмешкой бросил он, сделав шаг в сторону. — Отойди.
Джуён не двинулся. Он загородил проход собой, не давая пройти. Между ними оставалось не больше полуметра. Атмосфера сгущалась, как перед бурей — липкая, тяжёлая.
Феликс склонил голову набок, смотря прямо в глаза.
— Чего ты добиваешься, а? — тихо, почти шепотом произнёс он, но в его голосе звенела угроза. — Надеешься, что я сорвусь первый? Хочешь шоу?
Он сделал ещё один шаг ближе, почти вплотную, и добавил:
— Тогда тебе придётся разочароваться. Я не играю по чужим правилам. Особенно по тупым, — сдержанно бросил Феликс.
Он спокойно обошёл Джуёна, даже не взглянув на него. Лицо оставалось абсолютно ровным — ни тени раздражения. Он сел за свою парту у окна, молча достал тетрадь, ручку, учебник, и спокойно начал что-то писать, будто ничего и не произошло. Он не хотел тратить свои нервы на людей что и капли мозгов не имеют. Это бессмысленно. И не рационально.
Джуён вернулся на своё место с выражением лица полного недовольства, которое он даже не пытался скрыть. Внутри него кипела не просто злость на мальчишку, что посмел с ним так обращаться, а настоящая ярость что с каждой секундой только росла. Его друг — тот, что всегда смеялся громче всех — уловил его настроение и, видимо, решил вступиться за него.
Пока Феликс делал записи, парень долго на него смотрел, явно взвешивая, стоит ли. И всё-таки решился.
Сорвавшись с места, он молниеносно выхватил ручку у Феликса из руки и запустил её через весь класс. Та, звякнув, покатилась под чей-то стол. Но Феликс даже не шелохнулся. Он был совершенно спокоен, хоть и немного раздражен таким стремлением к дальнейшей драке. Он просто молча достал другую и продолжил писать. Даже не взглянув на фигуру стоявшую рядом.
Выражение на лице нападавшего перекосилось. Он не ожидал такой холодной реакции. Он хотел эмоций, злости, даже возможно крика, но не холодный камень. Он резко схватив тетрадь Феликса и бросил её следом за ручкой. Тетрадь упала с легким звуком бумаги на пол.
Феликс глубоко вздохнул и, сдержанно, без лишних движений, поднялся со стула. Спокойно пошёл поднимать свои вещи. Всё его поведение кричало: вы не стоите моих эмоций.
Держать лицо с каждой секундой становилось всё труднее, но он держался. Пока.
Тем временем Джуён лениво махнул своему «приятелю».
— Рюкзак, — бросил он, и тот, конечно же, без слов потащил сумку Феликса.
— Эй! — Джуён громко свистнул, и Феликс поднял на него взгляд.
Парень с дёрганым выражением лица расстегнул молнию рюкзака и, не моргнув, высыпал всё содержимое прямо на пол.
Учебники, ручки, наушники, какие-то бумажки и мелочи с глухим стуком посыпались на пол между партами.
— Ну что, собирай, Золушка, — ухмыльнулся он. — Только поторопись, вдруг принц появится. А ты тут так не при параде.
Смех прошёлся по классу. Все громко рассмеялись. Даже те, кто раньше просто отмалчивался, начали хохотать. Феликс — не тот, над кем просто издеваются. И он — не молчит потому что слабый. Он молчит потому что дает шанс.
— Ну чего это ты стоишь? Собирай, — повторил Джуён всё громче смеясь.
Феликс словно с цепей сорвался. Всё. Больше стопа нет. Он ждал, предупреждал, надеялся на образумление, но этого не произошло. В одно мгновение всё спокойствие, вся холодная выдержка исчезли — в глазах полыхнуло. Он резко поднялся, схватил первую попавшуюся тяжёлую книгу с передней парты и, не раздумывая, запустил ею прямо в Джуёна.
С меткостью у него никогда не было проблем — книга с глухим стуком врезалась парню точно в лоб, сбивая ухмылку с его лица. В классе тут же повисла звенящая тишина. Кто-то ахнул, кто-то отшатнулся.
— Ты чё, сука, совсем ахуел?! — взревел Джуён, держась за лоб.
— Закрой рот, — процедил Феликс, в два шага подлетая к нему и не давая ни секунды на ответ.
Удар последовал мгновенно — резкий, точный, без колебаний. Его кулак врезался в лицо противника с такой силой, что раздался глухой хруст, будто что-то внутри пошло не так. Джуён зашатался, схватился за лицо, и по его подбородку тут же побежала алая струйка крови.
В классе повисла мёртвая тишина. Даже те, кто обычно смеялся громче всех, теперь не смели шелохнуться. Словно время застыло.
Феликс на миг замер, сам удивившись точности удара. Он не собирался наносить такой сильный, хотел скорее остановить, а не размазать. Но теперь, глядя на перекошенное лицо Джуёна, он почувствовал не страх — а странное, хищное удовлетворение. Будто наконец восстановил справедливость.
Джуён поднял взгляд из-под ладони, сжимая челюсть. Кровь размазалась по его губам, стекала на ворот рубашки, но он шагнул вперёд — уже не с той самоуверенностью, что раньше, а с яростью, за которой не осталось здравого смысла.
Феликс отступал на шаг, но не от страха. Он просто ждал. Он знал, что этот момент назревал давно. И что рано или поздно это должно было случиться.
— Я тебя размажу, — пригрозил Джуён.
— Удачи тебе, — коротко улыбнулся Феликс.
Джуён взревел, как разъярённый бык, и с силой ударил в воздух, промахнувшись всего на пару сантиметров — Феликс, как будто предчувствуя каждое движение, ловко ушёл в сторону.
— Ты шутишь? — фыркнул он. — После всей твоей позы и понтов ты даже ударить нормально не можешь?
Смех снова раздался в классе, на этот раз чуть громче. Сначала сдержанный, потом — уже откровенный. Даже те, кто обычно держался ближе к Джуёну, начали пятиться, чтобы случайно не попасть под раздачу. Его «шайка» больше не выглядела столь уверенной.
— Закрой рот, — налетел он на Феликса, что тот аж с ног свалился.
Тело коснулось жесткого ламината ударяя по каждой кости.
— Сука, — прошипел Феликс от жгучей боли не только в теле, но и в висках.
— Рвался драться, — злобно прорычал противник. — Получай.
Удар, нанесённый Джуёном, больше походил на пощёчину — резкую, но скорее демонстративную, чем по-настоящему опасную. Однако Феликс не успел отреагировать, как тот навалился на него всем телом, сбив с ног и прижав к полу.
Тяжесть накатила мгновенно. Джуён, не обладая особыми мускулами, тем не менее был заметно крупнее, и эти лишние двадцать килограммов сейчас играли против Феликса. Тот зашипел, пытаясь упереться локтями в грудь противника, но всё было тщетно — тело Джуёна сдавливало, будто бетонная плита.
— Слабак, — прошипел тот, занося кулак. — Всё, на чём ты держишься, — это твоя дерзость. А она сейчас сломается, — он больно ударил в живот.
Феликс лишь стиснул зубы. Он чувствовал, как пульс бьётся в висках, а ногти вонзаются в ладони от бессилия. Он ненавидел это — быть прижатым, беспомощным, ловить на себе взгляды класса, в которых смешались шок и растущее удовольствие от зрелища.
Второй удар точно попал по ребрам те аж хрустнули. Хруст — был резким, но не болезненным. Это означало что пока что его кости целы. Он не раз и ломал и знает все этапы наизусть. С каждым новым ударом Феликс начинал всё больше чувствовать привкус крове во рту это давало сигнал что нужно как-то действовать. Но как? Он в буквально смысле был скован чужым телом.
Пока Джуён неистовствовал, сыпля ударами, что отзывались гулом в каждой кости, Феликс, стиснув зубы, не терял голову. Боль пульсировала в рёбрах, в висках стучала злость, но мысли оставались холодными. План вырисовался быстро — простой, как дважды два. Главное — вырваться. А уж с ответом он не промахнётся.
Драться он умел. Не по правилам, не красиво — но эффективно. Опыт научил: в уличной схватке побеждает не тот, кто громче кричит, а тот, кто первым сломает чужую уверенность.
Феликс выждал момент резко перехватил руку Джуёна, провернув её в сторону, под неестественным углом. Тот зашипел от боли, инстинктивно отклонился, и хватка ослабла. Феликс не упустил секунды — коленом врезал в грудь с такой силой, что почувствовал, как воздух вырвался из лёгких соперника. Тело Джуёна подалось назад, и Феликс тут же соскользнул из-под него, перекатившись, поднялся на ноги. Дыхание сбивалось, руки дрожали, но взгляд стал твёрдым.
Джуён не теряя момента торжества Феликса вновь затащил того в драку. Тот с грохотом снова упал на пол отбивая все конечности вновь.
— Ты пару синяками не отделаешься, — схватил Феликса за горло Джуён.
Руки инстинктивно поднялись к шее, пытаясь создать хоть какую-то защиту. Но соперник не ослаблял хватку — наоборот, сжимал гортань всё сильнее, заставляя сердце колотиться от бешеной боли, мешая спокойно дышать. Каждый вдох становился всё тяжелее, а горло пылало огнём от любого сжатия.
Но тут удар локтем и сам Джуён закашлялся. Воспользовавшись моментом, Феликс рванулся вперёд, перехватив инициативу. Теперь удары возвращались назад — быстрые, решительные, каждый из них был ответом на боль, которую он сам пережил. Его кулаки не щадили противника, вырываясь в жестокой, но справедливой перестрелке.
В тот миг Феликс почти забыл, что Джуён — тоже человек, что ему так же больно, как и самому Ликсу. Взгляд горел огнём мести, а в груди неожиданно вспыхнул странный кайф — словно он нашёл выход всему гневу, что копился внутри. Человечность словно растворилась, оставив лишь тонкую, но непреклонную линию ярости и гнева, сжатую в неразрывный узел, управляющий каждым движением.
С каждым новым ударом, с каждым глухим стуком кулака о чужую кожу, Феликс будто терял себя. Мысли становились вязкими, как туман, а окружающее — далёким и смазанным. Он не чувствовал боли, не слышал криков, не различал лиц. Всё свелось к движению: удар — вдох — удар. Он больше не бил Джуёна. Он бил обиду. Боль. Унижение. Самого себя.
Реальность вернулась резко — как щелчок по нерву. Удар в челюсть был точным и мощным. Голова Феликса дёрнулась вбок, резкий всплеск боли пронёсся через всё тело, будто кто-то выдернул его из оцепенения. Мир снова обрёл краски, звуки ворвались в уши, и дыхание сбилось. Он резко отпрянул, глядя на Джуёна, и впервые за драку в его взгляде мелькнуло что-то вроде... осознания. Но он не показал это просто снова напал первым.
Парни снова сцепились, снова оказались на полу, словно дикие звери, отбросив остатки здравого смысла. Они катались по полу, срывая клоки злости друг с друга. Один из ударов Джуёна пришёлся точно в живот Феликса — дыхание мгновенно перехватило, и всё в груди словно сжалось в кулак. Но вместо того чтобы согнуться, как отреагировал бы любой нормальный человек, Феликс выпрямился и, стиснув зубы, замахнулся изо всей силы.
Удар в бок оказался настолько точным, что Джуён, захрипев, закашлялся и инстинктивно схватился за рёбра, словно не веря, что внутри всё ещё цело. Он захлебнулся собственной слюной вперемешку с кровью. Яркой, алой, свежей.
А Феликс и не дрогнул. Не от боли, не от испуга. Он будто забыл все прошлые сожаления что на секунду проникли к нему в голову. Он знал: если бьют в ответ — значит, хотят победить. Это было логично. Это было просто. Это — как в шахматах: если ты не защищаешь короля, ты проиграл. Но глубоко внутри, за всей этой яростью, мелькнула мысль. Слишком короткая, чтобы остановить, но достаточно ясная, чтобы пронзить.
Иногда люди делают больно не потому, что хотят ранить. А потому, что им больно самим. Иногда это — их крик о помощи, замаскированный под атаку. Они не умеют просить иначе. А мы? Мы принимаем это за угрозу. За вызов. И отвечаем точно так же — ударом на удар, не разбирая, откуда растут корни этой ярости.
Феликс почти услышал в голове голос Чана: «Разница между защитой и нападением — в том, что ты хочешь почувствовать после».
Но сейчас он ничего не хотел чувствовать. И поэтому — снова поднял кулак.
В нём осталось только ярость и чёткая цель — больше никогда не дать себя прижать. И если это значило превратить своего противника в груду мяса — он бы сделал это, не моргнув.
Жестоко, но кто сказал, что в этом мире бывает по другому.