3 глава

Замочная скважина щёлкнула, и дверь с тихим скрипом отворилась. Хёнджин вошёл в дом, усталый, будто тащил на плечах весь прожитый день. Он не успел даже толком разуться, как в коридоре появилась мать — точная, как часы, и столь же строгая.

— Почему так поздно? — её голос был не громким, но в нём уже звучало волнение. — Вас снова задержали? И... где куртка? Ты же утром в ней выходил.

— Мам, не кричи, — выдохнул Хёнджин, опуская взгляд. — У меня и так настроение нету.

— У него настроение нету, а мне тут сиди переживай, где он шляется. Я волнуюсь вообще-то ! — она сделала шаг ближе, оценивая его усталое лицо. — Я требую объяснений. Сейчас же.

— Я отдал куртку Хану. Он замёрз, — сказал он тихо, проходя в гостиную. — В одной футболке был, дрожал весь. Я не мог просто стоять и смотреть на всё это.

Мать прищурилась.

— Опять этот Хан... — с нажимом проговорила она, скрестив руки на груди. В голосе не было злобы, только усталое неодобрение.

Этот парень с самого начала вызывал у неё внутреннее напряжение. Слишком шумный, слишком дерзкий, слишком... неподходящий. Совсем не такой, как Рора — спокойная, вежливая, с хорошей семьёй и безупречными манерами. Уравновешенная, чистая, предсказуемая. Такая, на которую можно опереться. Прям будущая супруга. А Хан... Хан был как ветер в лицо: резкий, настойчивый, и никогда не знаешь, в какую сторону его понесёт. Хан не тот друг, который нужен Хёнджину. Он неправильный. Вот и всё.

Но что спорить с Хёнджином, если тот даже не слушает. Такой же упрямый, как и его отец. С ним спорить — всё равно что биться о стену. Ты ему слово — он тебе десять в ответ, и каждый из них будет с упрямой логикой, не оставляющей места материнскому «потому что я так чувствую». Он унаследовал от папы слишком многое. Иногда ей даже казалось, что она в этом процессе и не участвовала. Просто мимо проходила. Лишняя одним словом.

Она и сама не понимала, как ещё не потеряла голову в этом доме, полном мужчин с характером. На сына хоть как-то можно было повлиять, внушить что-то, направить в нужное русло. А вот с мужем давно всё иначе. Слишком сильный, слишком самостоятельный, слишком — её. К сожалению. Или к счастью — сама она пока так и не решила.

— Хёнджин, этот мальчишка вечно тебя куда-то втягивает. Когда это уже закончится? — голос матери звучал не столько сердито, сколько устало. В нём копилась тревога, сжатая за днями молчания и молчаливых взглядов.

— Что именно? — раздражённо закатил глаза Хёнджин.

— Твои игры во взрослого, — она скрестила руки, словно пытаясь сдержать в себе всё, что хотелось выговорить. — Ты думаешь, что самый умный. Что всё понимаешь лучше всех. Что можешь делать, как хочешь, и не слушать никого, кто не согласен.

— Я не играю, мам. Это моя жизнь, и я сам решаю, с кем мне быть, — он говорил спокойно, но в голосе уже нарастало холодное сопротивление.

— А я? Я кто в твоей жизни? Я человек, который тебя растил, оберегал, — её голос дрогнул. — Я всего лишь хочу, чтобы ты не запутался. Чтобы рядом были люди, которые тебя поддержат, а не потащат за собой в очередную передрягу.

— Как раз таки Хан меня и поддерживает, — отчеканил Хёнджин. — Иногда даже больше, чем ты.

Эти слова повисли в воздухе, как удар. Она знала, что сын иногда бывает слишком резок. Не только к ней. Ко всем. Но как бы она не пыталась быть хорошей, понимающей. Ей всё равно будут недовольны. Жестокая правда жизни. Когда ты хороший, люди не замечают этого и считают это чем-то обидным. Она уже давно смерилась со своей участью. Она не пытался как его исправить. Исправлять уже ничего. Всё уже построено.

— Я просто боюсь, — тихо сказала она, чуть сжав пальцы. — Ты мой единственный ребёнок. Я не хочу потерять тебя из-за кого-то, который и сам не знает что хочет.

Хёнджин на секунду опустил плечи. В этот момент он был одновременно подростком, уставшим от контроля, и сыном, которого всё же тронула эта забота. Но вслух он этого конечно де не сказал. Гордость мешала.

— Не бойся. Я не потеряюсь. Я уже не маленький, — сказал Хёнджин, уже делая шаг прочь, но мать остановила его лёгким, но твёрдым движением руки.

— Подожди. В эту пятницу мы едем к семье Роры. Не забудь. И, пожалуйста, не опаздывай, — в её голосе звучала не просьба, а старая привычка — та, что формировалась годами, когда он был ещё послушным мальчиком, который во всем её слушался.

Хёнджин вздохнул, не оборачиваясь.

— Я не поеду. У меня тренировки, — коротко бросил он, вырывая руку из её ладони скрываясь на лестничной клетке.

Мать лишь тихо вздохнула, ведь была бессильна против него. Пусть лучше его папаша с этим разбирается. Хёнджин его конечно не во что не ставит, но тот хоть слово впоперек сыну сказать может. Она такой властью не обладает.

Зайдя в комнату, Хёнджин захлопнул за собой дверь и тяжело опёрся о неё спиной. Снова всё не так. Каждый разговор с родителями будто бы по кругу — с укором, с упрёками, с ожиданиями, которые он не просил на себя вешать. Он хотел просто тишины. Просто жизни, в которой его не будут дёргать за нитки, словно он чия то  марионетка.

Мечта № 2 — уехать. Подальше. Навсегда. Никому ничего не объясняя. Но он слишком нужен. Слишком "важен". Как вещь, которой пользуются, но не спрашивают, хочет ли она быть полезной. Он мечтает о свободе каждый день, но чувствует её только на тренировках. Она длится недолго, но её хватает чтобы жить. Иногда Хёнджин ловил себя на мысли, что ему бы хотелось стать невидимым. Чтобы никто не волновался, не контролировал, не вспоминал. Хотя бы на день. Хотя бы на вечер.

Телефон не умолкал. Уведомления сыпались одно за другим, раздражая. Групповой чат пестрел вырванными фразами. И Хан. Хан писал и звонил. Уже пятый раз.

— Ну что опять случилось... — пробормотал Хёнджин и с тяжёлым вздохом всё же нажал кнопку вызова.

Гудки. Один. Второй.

— Алло! — тут же раздался голос Хана в трубке, полный нетерпения. — Ты почему нашу группу не читаешь? Мы тут, между прочим, жизненно важное обсуждаем!

— У меня дома опять очередной цирк, — устало отозвался Хёнджин, откинувшись на спинку кровати и зажмурив глаза.

— Поздравляю тебя, брат, конечно, — сказал немного драматично Хан. — Но у меня инфа поважнее. В пятницу — игра. Против сильнейшей команды из другого города. Говорят, они ничуть не слабее нас. Они тоже в лигу хотят. Короче, они себе решили, что мы им не соперники. Мол, «сеульские мажоры» ничего не стоят, не знают, что такое характер и настоящая борьба. Наивные уверены, что мы их разминка перед финалом, — нарочно передразнивал чужие слова с утрированной грубостью. — Мы с тобой вообщем всё самое интересное пропустили из-за чей-то гордости, — нарочно прокашлялся Хан. — Так вот, Чанбин сначала мне названивал, думал мы всё ещё вместе, а как узнал что нет... так сразу вызвался тебе сообщить эту радостную новость, но я его оставил. Никто не передаёт важные новости лучше, чем я. В общем, всё. Вот такие вот дела, — лаконично завершил Джи. — Я в голове уже им разнос устроил. Этой их «команде года» конец, — уже представлял эту битву, не сдерживая эмоций.

А в ответ — тишина. Хёнджин будто пропал с другой стороны.

— Джинни? — голос Хана стал тише, тревожнее. — Ты чего молчишь?

— Просто... — выдохнул Хёнджин, медленно. — В пятницу я не смогу.

— Что значит «не смогу»?! — Хан резко сел на кровати. — Это не просто матч — это игра, которая может определить наш сезон. Ты нам нужен. Без тебя мы просто физически не сможем играть. У нас запасных нету. Кто играть то будет? — начал тревожится друг. — Так пока ты мне не объяснишь, что происходит и трубку не повешу.

Хёнджин глубоко выдохнул.

— Мать снова тянет меня к этой звезде подиума, — начал Хван.

— К Роре чтоли?

— Да. Семейный ужин. Всё серьёзно. Она даже напоминание повесила на календарь у двери. А если я не поеду — снова будет скандал. Тренировки для неё — это баловство, а команда — кружок по интересам. Она это всерьёз не воспринимает.

— Чёрт, — выдохнул Хан. Несколько секунд молчания. — Джинни... я, конечно, всё понимаю семья, а против них никак. Ну нахуй тебе эта шлюха? — сорвался он. — Прости, но я не могу по-другому. Она же кукла на батарейках. Ты рядом с ней всегда напряжен, будто на цепях тебя держит шмара.

— Они нас до сих пор хотят свести. Засватать, как в дораме на низком бюджете, — голос Хёнджина был глухим. — А я устал, Ханни.

— Не расстраивайся. Хочешь, я с твоими предками поговорю? Они меня точно запомнили, — вспоминал кое-что Хан.

— Лучше не надо. Они и так тебя недолюбливают.

— Мне уже нечего терять. После того как я ненароком разбил ваш фамильный сервиз, мне уже ничто не страшно, — рассеялся первым Хан.

Хёнджин усмехнулся.

— Я поговорю с ними, — успокоил друга Хван.

— Договорились. Но если что — знай, я рядом. А теперь иди спать, «мажор». У нас завтра ещё контрольная. Нужно выспаться. Спокойной ночи, Джинни. До завтра. Увидимся в школе, — сбросил трубку Джи.

— Тебе тоже, — проговорил Хёнджин зная, что тут уже не услышит.

Хёнджин упал на кровать. Он прилёг всего на секунду, чтобы просто выдохнуть. Всё переосмыслить. Расслабиться. На лице появилась легкая улыбка, почти невесомая. Впервые за весь вечер внутри стало немного теплее, будто кто-то зажёг крошечную лампу в тёмной комнате.

Хан... Хан умел так. Словно не старался вовсе, но всегда знал, что сказать. Где подшутить, где смягчить, где просто промолчать — и этим сказать больше, чем любыми словами.

Хёнджин перевернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку. Он всё ещё слышал в ушах насмешливое: «Иди спать, мажор», — и почему-то от этого становилось чуть легче дышать. Несмотря на ссору с матерью, несмотря на нависающий ужин с Ророй, которая точно его до психушки доведет, несмотря на всё то, что не давало покоя последние недели.

«Я рядом», — сказал Хан. Просто и без пафоса. И этого было достаточно. Этого было больше, чем он заслуживал.
Мир всё ещё был напряжённым, несправедливым и слишком громким. Но в этом шуме у него был один голос, который всегда звучал ровно. Честно. Правдиво.

Хан Джисон был единственным кого он любил по-настоящему.

И с этой мыслью Хёнджин наконец позволил себе провалиться в сон — впервые за долгое время без тревоги. Без лишних мыслей.

Утро встретило Хёнджина ярким, колючим солнцем что мешало спать. Невыносимый звук будильника, который словно намеренно расположился прямо у него под ухом звенел без остановки. Он сжал глаза, натянул одеяло выше головы, надеясь, ещё хоть бы на пять минут спокойствия. Но звук не исчез. Он продолжал раздражать слуховой аппарат. Телефон, кажется, только разозлился от игнора, переходя от рингтона к вибрации, которая гудела, как маленькое землетрясение.

— Да чтоб тебя, — прошипел он сквозь зубы, нащупывая телефон на тумбочке. Экран мигнул: 07:00. Надпись «ПОДЪЁМ, МАЖОР!ШКОЛА НЕ ЖДЁТ!!!» — подарок от Хана — раздражал больше самого звука.

Как бы он не хотел остаться в мягкой, теплой кроватке, Хан был прав. Времени и так мало. Нужно поспешить.

Он сел на кровать, провёл рукой по лицу, по привычке заглянул в окно. День обещал быть слишком хорошим для внутреннего состояния, в котором он находился. Вчерашние события всё ещё не давали покоя. Всё внутри до сих пор было мятным, несобранным, как одежда, наброшенная на спинку стула. Слишком много всего случилось за один вечер. Слишком много слов, которые хотелось бы не слышать , и одно, которое до сих пор гудело в груди: «Я рядом».

— Рядом он, — фыркнул Хёнджин, выдавливая зубную пасту на щётку. — А как просыпаться рано, так сразу: «Хёнджин, я сегодня опаздываю», «Хёнджин, прикрой на перекличке»... Мда. Удивлён, что он сегодня вообще встал раньше меня.

Он посмотрел на себя в зеркало: слегка опухшие глаза, чёлка торчит в разные стороны, футболка перекручена на одно плечо. Классический главный герой дорамы, который через секунду снова станет идеальным. Взгляд в отражении не был ни злым, ни уставшим — скорее ироничным. Он привык. К Хану, к школе, к беготне между родителями и собственными желаниями. Ко всему. Почти. Не могло же быть в его жизни всё настолько идеальным.

Прополоскав рот, он медленно вытер лицо полотенцем и пробормотал:

— Ладно, посмотрим, кто сегодня опоздает первым.

Хёнджин накинул первые попавшиеся джинсы, а затем и футболку. Ведь кого вообще интересует этот проклятый дресс-код? Он как с иголочки каждое утра одевается не собирается. Не в его стиле. Как любил говорить Хан: «Плохие парни такой шмот не носят.» Это сейчас уже не в тренде. И ведь в этом что-то было. Неопрятность как стиль. Нарушение правил как искусство. Полный отказ от чужих ожиданий — в этом и был весь Хёнджин. Прогульщик с лицом, как у демона, и характером, как у шторма. Тройной дабл килл что сказать.

Вообщем Хёнджин был тем самым типичным бед боем, которому на всё наплевать. На правила, на одежду, на учителей, что будут вновь его отчитывать за не прилежный  внешний вид. Это всё неважно. Главное иметь человека, который смотрит не на одежду, а на душу. Даже если её нет.

Он быстро пробежался пальцами по волосам, даже не пытаясь привести их в порядок. Пусть торчат. Пусть злятся эти учителя и дежурные у входа. Пусть отчитывают за все его промахи, за опоздания, которые вышли совершенно случайно, за взгляды исподлобья. Он всё это уже слышал. Не один раз. И, что важнее, — не воспринимал всё это как что-то серьезное.

Хван вышел из комнаты и быстро спустился по лестнице, натягивая на плечи куртку не желая ни на минуту ещё задерживаться в доме. В гостиной, как назло, его уже ждал отец, он собирался на работу и вёл традиционную утреннюю борьбу с галстуком.  Утро обещало быть веселым.

— Ты куда в таком виде собрался? — бровь у мужчины вопросительно поползла вверх.

— В школу, — не глядя на него, отозвался Хёнджин, погружённый в экран телефона.

— Так ты точно никуда не пойдёшь, — с этими словами отец выхватил гаджет у него из рук.

— Эй! Верни, — вспыхнул Хёнджин, резко подняв голову. Он ощущал себя маленьким ребёнком, которым вновь манипулируют столь умные взрослые. Унизительно и раздражающе.

— Переоденешься — получишь обратно, — спокойно, но твёрдо сказал отец, не отводя взгляда.

— Себе оставь, — буркнул Хёнджин, делая шаг в сторону, пытаясь обойти его.

— Я не шучу. В комнату. Переодеваться. Сейчас же, — голос отца не повышался, но за этой тишиной слышался привычный стальной контроль.

— Ага, щас. Не на того нарвался, — пробурчал Хёнджин, собираясь вновь его обойти и направиться к двери. Упрямо, резко, по привычке — как всегда, когда речь заходила о том, во что он должен быть «нормальным».

Он бы уже прошёл мимо, но отец оказался быстрее. Не успел он сделать и трёх шагов, как тот молча шагнул вперёд, загородив проход. Ни крика, ни грубости — просто твёрдая, глухая преграда. Шансы на спасение с каждым действием уменьшались.

— Хван Хёнджин, я два раза не повторяю, — в голосе звучал холод, но не злоба. Просто уверенность взрослого, который считает, что знает лучше.

— Я тоже, — с вызовом ответил Хёнджин, глядя отцу в глаза. — Дай пройти. Я уже и так опаздываю. Или хочешь, чтобы учителя тебе снова звонили, ведь сын халатно относится к учебе?

Тишина повисла на долю секунды. Отец не стал снова затрагивать эту тему, решил переключиться.

— Мама говорила, ты отказался ехать на ужин к семье Роры в пятницу. Я не понимаю — у тебя что, смелости много?

Хёнджин вздохнул. Глубоко. С шумом, будто выпуская весь пар.

— Валом, пап. Вот прям мешками валяется. Только не начинай, ладно? Я не собираюсь снова слушать лекции о приличных девочках и семейных ценностях. Мне это неинтересно.

— А что тебе вообще интересно? — прищурился отец, сдерживая раздражение. — Твой футбол? Или Хан, который, как я понимаю, имеет на тебя какое-то странное влияние?

— У вас с мамой один репертуар? — фыркнул Хёнджин, сложив руки на груди. — Могли бы хоть что-то новенькое придумать. Скучно уже. Серьёзно.

— Не язви, — голос отца стал строже. — Я же вижу, что специально нарываешься.

— Да, специально, — не стал отрицать Хёнджин. — Потому что могу себе это позволить.

Мужчина вздохнул, снял очки, как будто это могло помочь ему яснее видеть сына — упрямого, отстранённого, и всё больше похожего на собственное отражение в молодости. Та же мятежность в глазах, та же острота в словах, то же непримиримое «я сам». Жизнь у него была бурной, порой с перебором, но одно он знал точно, что когда-то сын поймет что ведет себя как полный дурак. Эту стадию проходят все. Без исключения. Хотя в их ситуации вряд ли это всё куда-то денется. С характером не повезло обоим.

— Пользуешься моей мягкостью, — сказал он наконец, будто с упрёком, но без злости.

— С каких пор ты и слово «мягкость» вообще помещаются в одно предложение?

— Не ходи по краю, — голос отца понизился, став глухим и тяжёлым, словно камень. — Знаешь, ведь что сорваться могу.

— Знаю, но всё равно рискую, — усмехнулся Хёнджин, с тем самым выражением, от которого у отца всегда начинало подёргиваться веко. Он любил эти моменты — как ни странно. Словесные перепалки, лёгкий вызов, напряжение на грани взрыва. В этом было что-то живое. Может, даже настоящее. И да, он честно признавал: испытывать нервы отца стало чем-то вроде привычного утреннего ритуала. Как зарядка — только эмоциональная.

— Чёртёнок, — покачал головой отец, в уголках губ мелькнула усталая улыбка. Но тут же, почти без паузы, голос стал твёрже:
— Но ты всё равно переоденешься.

— Возможно, — Хёнджин отступил назад. — Но только потому что я так решу. Не ты. Но знаешь сегодня точно не судьба, — выхватил телефон он из рук и рванул к двери.

Отец даже не успел среагировать — Хёнджин юркнул к выходу, схватив из прихожей рюкзак и на ходу натянув кеды. Дверь хлопнула громко и он скрылся в утреннем солнцем.

— Вот ведь, — только и выдохнул мужчина, прикрывая глаза рукой. — Такой же, как я... Если бы у меня в его возрасте была бы хоть капля мозгов, всё могло бы быть по-другому, — с горечью добавил он.

Хёнджин выскочил на улицу, надеясь, что отец не последует за ним. Но, как ни странно, надежда не оправдалась. Он уже представлял следующий мучительный разговор, который ему придется пережить.

— Хёнджин, ты всё равно уже опоздал на автобус. Значит, сегодня едешь со мной, — спокойно сказал мужчина, стоя в дверях.

— Ну нет, — протянул Хёнджин, ведь допрос продолжаться.

— Давай. Быстрее ногами перебирай, — сказал отец, уже открывая водительскую дверь. Голос был спокойный, но с тем самым тоном, который не оставлял выбора. Просто приказ, который нужно выполнить. Судьба несправедлива. И это факт.

Хёнджин застонал про себя и медленно подошёл к машине, будто на казнь. Сел на переднее сиденье, хлопнул дверью чуть громче, чем следовало бы — в знак протеста, конечно. Не настоящий, но для галочки.

— Ремень, — напомнил отец, включая зажигание.

— Спасибо, пап, что всегда напоминаешь мне, как жить, — проворчал он, пристёгиваясь.

— Не начинай, — бросил мужчина, выруливая на дорогу. — У нас есть десять минут. Без выкриков. Давай просто нормально поговорим?

Хёнджин молчал. Он не хотел не слушать, не разговаривать. Его предел мечтаний был спокойный приезд в школу без лишних фраз.

— Ты же понимаешь, мы хотим тебе лучшего. Ты талантлив, у тебя есть перспективы. А ты бежишь от всего — от семьи, от будущего. В кого ты такой? — всё же начал мужчина зная что другого момента у него не будит.

— В тебя, — отрезал Хёнджин, не поворачивая головы. — Разве ты сам не говорил, что я — твоё отражение?

Отец тяжело выдохнул. Руки на руле сжались чуть сильнее.

— Говорил, но это не смешно, Хёнджин. Я хочу серьезно поговорить.

— А я и не смеюсь, пап, — голос Хёнджина звучал хрипло, беззлобно, но с болью. — Ты сам знаешь, что я упрямый. Я не слушаю твои указания. Не люблю лишние советы и твои вечные «я знаю как будет лучше...». Может ты и знаете как будет лучше, но не для меня. Я говорю тебе перестать, но ты всё продолжаешь... как будто веришь, что сможешь достучаться. Но разве не бессмысленно стучать в дверь, которая давно закрыта?

— Это не бессмысленно, — тихо сказал отец. — Потому что ты — мой сын. И, как бы ты ни злился, я не перестану хотеть для тебя лучшего.

— Тогда перестань тянуть меня туда, куда я не хочу идти, — голос Хёнджина стал резче. Он был на грани крика. Он знал что повышение тона не исправить ситуацию и никак не улучшить её, но Другова пути докричаться он не знает. — Не заставляй меня сидеть за столом с людьми, которых я не переношу. И я не поеду на этот дурацкий ужин. Он мне не нужен. И это всё что я хотел сказать тебе. Думай что хочешь. Мне плевать.

На секунду тишина, а потом вновь строгий тон.

— Ты поедешь, — холодно отрезал отец. — И это не обсуждается.

— Нет! — вспыхнул Хёнджин. — У меня игра. Полуфинал. Всё, к чему я шёл — там, на поле. Я не собираюсь ничем жертвовать ради какого-то очередного проклятого спектакля.

— Полуфинал? — переспросил отец, кипя от злости. — Это всё, что тебя волнует?

— Да. Только это, — спокойно ответил Хёнджин, не отводя взгляда. — Потому что вся эта ваша «семья» уже давно перестала быть чем-то большим, чем просто слово. Вы не спрашиваете, чего я хочу. Не слушаете или не слышите. Решайте сами. Вы просто умеете только приказывать, требовать и управлять. Думаете, если я надену ваш костюм и улыбнусь за ужином, я вдруг стану частью этой идеальной картинки? Нет. Я не пойду по этому пути. И ты это знаешь. Прекрасно понимаешь мою стратегию и всё равно пытаешься бороться...

Молчание повисло между ними. Машина свернула за угол. Отец говорил уже на повышенных тонах: 

— В твоём возрасте нормально... злиться. Сопротивляться. Но однажды ты поймёшь, насколько ты ошибался. Друзья, поле, эти игры — всё это не навсегда. А семья остаётся. И ты должен это понять.

Хёнджин не ответил. Смотрел в лобовое стекло, как будто за ним была совсем другая дорога — его собственная. Он не хотел больше объяснять. Говорить с тем, кто не слышит, — бессмысленно. Лучше уж молчать, чем соревноваться со стеной, которую не пробить.  

— Я дал тебе семнадцать лет. На мечты, на спорт, на свободу. Я позволял тебе быть собой. Но пора подумать и о нашей стороне. Мы не враги, Хёнджин.

— Нет, — тихо сказал Хёнджин, почти ласково, но в этом тоне сквозила сталь. — Мы враги. И я не сдамся. Я буду драться за то, что моё. А если ты продолжаешь видеть в этом просто подростковый бунт — считай так. Мне всё равно. Но знай: я убью каждого кто пойдет против моих желаний, я уничтожу любого, кто встанет между мной и моей жизнью. Пусть даже это будет собственная семья.

Он повернулся к отцу, на лице появилась лёгкая, почти театральная улыбка:

— Мы же семья, да? А в семье, как вы сами говорите, страдают все вместе.

Машина остановилась у школьных ворот. Ни один из них не пошевелился.

Хёнджин легко расстегнул ремень и, не глядя на отца, открыл дверь.

— Увидимся дома. Или не увидимся. Посмотрим. Как настроение будет зайду к вам.

Он вышел, хлопнул дверью — громко и отчётливо. Так будто это было последнее что он мог сделать. Хотя так и было. Он сказал всё что думал. Со временем он поймет что наговорил лишнего, но это будет потом. Когда уже возле него будет его настоящая семья. Которую он выбрал сам. 

Отец долго не смотрел в сторону школы. Просто резко повернул руль и выехал со школьного двора. Без комментариев. Без упрёков. Без прощаний. Как будто тоже всё сказал. Своим молчанием.

Им обоим нужно было успокоиться и выпустить пар. Желательно подальше от общества.

Выйдя из машины Хёнджин ощутил всю злость, что мешала ему спокойно дышать в салоне автомобиля. Он глубоко вдохнул в надежде успокоиться, но ничего не вышло. Она только росла. Эту злость нельзя было сравнить ни с чем. Это была не та злость, что вспыхивает на поле во время матча. Не та, когда он злится на ошибку, на проигрыш, на соперников, на команду. Это было что-то глубже. Что в одно время и злило, и ранило. Глупо было бы её назвать жгучей, ведь она не жгла, она убивала. С каждым разом ударяла всё сильнее. И с каждым разом у Хёнджина оставалось всё меньше сил чтобы бороться. Где-то в глубине он всё же верил в это проклятое слово из пяти букв. Семья. Оно давно не вызывало у него никаких эмоций. Но всё же сердце болело, хоть он этого и не показывал. Он боялся себе в этом признаться, ведь это было для него как принять поражение. Назад дороги нет, а в душе лишь пустота. Признаться в этом себе — значит стать уязвимым. А он не хотел быть уязвимым. Никогда.

—"Лучше быть одному," — снова прозвучало в голове. Его любимая фраза и защита от всего.

Хан стоял у входа, неспешно доедая батончик и уткнувшись в телефон. Он изредка поднимал глаза, чтобы не пропустить появление друга, — и вот наконец-то он его заметил. Джисон легко улыбнулся и поднял руку для приветствии, но Хёнджин прошёл мимо. Хан сразу округлил глаза. Он даже не взглянул в его сторону. Просто — прошёл, будто между ними ничего не было. Просто в одной школи учимся.

Джи остался стоять, с батончиком в руке, растерянный. А потом хмыкнул, полушутя:

— Вот тебе и доброе утро, Ханни...

Скомкал обёртку он и засунул её в карман, рванул к Хвану:

— Эй, а поздороваться?! Или я для тебя уже пустое место? — выдохнул Хан, едва догоняя Хёнджина. Его голос звучал с привычной лёгкостью, но в глазах проскользнула обида. Хана легко задеть особенно если это что-то глупое и неважное.

Хёнджин не обернулся. Только плечи чуть вздрогнули от раздражения — или усталости.
— Джи, давай не сейчас, — бросил он, отмахиваясь. Голос был не злым просто недобрым. Он не хотел ни разговоров, ни объяснений. Не хотел смотреть в эти внимательные глаза, в которых всегда находилось место для понимания. Просто хотел одиночества.

Он мечтал о тишине. О том, чтобы исчезнуть в шуме школьного коридора. Чтобы никто не спрашивал: "Что случилось?" Чтобы никто не смотрел так, будто видит больше, чем он готов показать. Он не хотел лишнего внимания и Хан это знал. Джи игнорировал это желание друга, ведь для него грусть в одиночестве это самое худшее что может произойти. Когда все про тебя забили и живут своей жизнью. Для Хвана он такого не хотел, поэтому и вечно допрашивал, а тот вечно злился и отмалчивался. У каждого своя тактика.

Хёнджин продолжал просто идти вперёд. Быстро. Молчаливо. Внутри у него всё звенело, но снаружи — полная тишина. Типичный Хван.

— Капец. Я будто общаюсь с ухажёром, которому я не интересен, — фыркнул Хан, обиженно закатив глаза. — Можно было бы хоть извиниться за такую грубость. Ну, типа, я не последний человек в твоей жизни. Хотя, может, уже и последний, — буркнул он напоследок, будто между делом, но с уколом.

— Извини, — почти безжизненно пробормотал Хёнджин, не останавливаясь. Он сказал это так, будто из него выдавили это слово силой. — Доволен?

— Нет... — сразу отозвался Хан, почти мгновенно.

Он сделал пару шагов рядом с другом, а потом, не выдержав, схватил его за рукав, заставляя притормозить.

— А теперь попробуй ещё раз. Я жду, — спокойно, но с лёгким нажимом повторил Хан, не сводя с него глаз.

Хёнджин тяжело вздохнул, будто извинения были самым сложным, что ему когда-то приходилось делать. Ему было сложно не из-за гордости, а из-за и так столь раздражительной ситуации.

— Прости, Ханни... — выдавил он, нацепив что-то вроде виноватой улыбки, в которой чувствительности было как в пустой бутылке от колы. — Так нормально?

Хан сжал губы, прищурился.

— Нет. Переигрываешь. Как в дешёвом сериале. Не верю, — покачал он головой и, будто невзначай, ткнул его локтем в бок. — Давай по-честному. Без этого актёрского театра.

Хёнджин остановился. Помолчал пару секунд, глядя в землю. А потом, чуть наконец-то выдал что-то похожее на искренность. Слегка холодно, но сойдет.

— Прости. Я был груб. Просто день с самого утра выбесил. Я злюсь не на тебя. Ты тут вообще ни при чём.

Хан улыбнулся — по-настоящему, мягко и без обид.

— Вот теперь верю. Мне нравится, — захлопал в ладоши Хан.

— Наконец-то, — устало протянул Хёнджин. — Донимаешь меня с самого утра. На тебя уже криво посмотреть нельзя, — возмущался тот.

— Да, нельзя, — с видом победителя проговорил Хан. Взгляд Хёнджина скользнул по фигуре друга и остановился на куртке. Он не сразу заметил знакомую вещь на парне. Немного был не в настроении, чтобы общаться своё внимание на такие мелочи.

— Подожди... — нахмурился он. — Ты что в моей куртке?

— Да, — спокойно бросил Джи. — А ты что надеялся что я с двумя приду? — не понимал такой бурной реакции Хёнджина. — Я ж не дурак.

— Ага, — задумался Хван. — То есть мне с двумя придется идти? Я правильно понимаю?

— Да, — кивнул Джи, вполне серьёзно. — Но ты не переживай. Я тебе твою курточку сразу верну... как только заберу свою из шкафчика клуба. Обещаю — без задержек и драмы.

Хёнджин закатил глаза и смахнул невидимую пылинку с плеча.

— Не особо горю желанием получать её обратно... После тебя она точно будет пахнуть твоей «любовью» с верхней полки магазина для девочек.

— Завидуй молча, — ухмыльнулся Хан. — У тебя просто обоняние недостаточно развито, чтобы ценить изысканное.

— Ага, — лениво бросил Хван.

— Но признай уже наконец, что тебе нравится, как я пахну. Ты сам меня всегда обнимаешь и внюхиваешься в волосы.

Хёнджин резко повернулся к нему, прищурился:

— Я такой фигнёй не занимаюсь.

— Агрессия. Значит точно нравится. Ты от меня ничего не скроешь, — догнал его Джисон и улыбнулся. — Ты такой милый, когда злишься.

— Ну всё, ты доигрался, — бросил Хёнджин с полным серьёзом в голосе, но с искрой в глазах.

Он резко развернулся и погнался за Ханом по школьному коридору, несмотря на толпы учеников в здание и вечно недовольных надзирателей.

Пусть и на секунду, но они вспомнили каково это быть теми самыми друзьями из подростковых сериалов. Пусть это даже и отражалось в легкой беготне с утра в школьном коридоре.

— Всё, всё, я сдаюсь! Я больше не могу, — задыхаясь, остановился Хан, хватаясь за бок.

— Ну ты и слабак, — фыркнул Хёнджин, с легкостью тормозя рядом. — Я бегал больше тебя, а сдался первым ты. Позорище.

— Ну извините, что я не такой стойкий, как ты, — надувшись, пробурчал Хан, — не у всех же гены терминатора.

Хёнджин лишь хмыкнул, качнув головой, но в глазах его уже не было утренней злости. Вместо неё — привычное тепло, которое пробивалось сквозь его упрямство только в присутствии одного человека.

— Ладно, живи. Сегодня, — он слегка стукнул Хана кулаком в плечо и пошёл дальше к по коридору к ихнему кабинету.

— Щедрость твоя не знает границ, — буркнул Хан, потянувшись и кряхтя направляясь следом. — Надеюсь, хоть в столовке будешь таким же добрым и отдашь мне свою булочку.

— Не переживай. Поделюсь, — усмехнулся Хёнджин. — А то тебя потом ещё кормить придётся, ты ж у нас вечно голодный. Это, между прочим, сильно бьёт по моему бюджету.

— Вот и правильно, — довольно кивнул Хан. — Трать деньги на меня, а не на некоторых фиф с элитного района Сеула, — намекал на Рору Джи.

— Не переживай, — хмыкнул Хёнджин. — Мои деньги она никогда не потратит. Я ей не по зубам.

— Да ты мой, — протянул Джи с улыбкой, заглядывая в лицо.

— Твой, твой, — отмахнулся Хёнджин, закатывая глаза. — Пошли уже на урок, пока опоздание не стало официальным.

Хан кивнул и они поспешили в класс. День только начинался, а впереди у них ещё не один десяток приключений.

***

Минхо сидел, нахмурившись, уткнувшись в проверенную тетрадь. Красные пометки словно насмешливо прыгали по страницам — и он никак не мог понять, что же именно не понравилось учительнице. Он всё написал по правилам, как она говорила. Но похоже всё же где-то он ошибся.

К парте подошёл Чан, друг, с которым они знакомы будто с самого детства. Он был веселым, улыбчивым парнем с прекрасными кудряшками. Это было довольно мило и забавно одновременно. Минхо не часто упоминал про Чана в своих рассказах. Он не любил рассказывать много про свою личную жизнь, поэтому предпочитал скрываться это всё под словом «друг».

— Ты чего такой кислый, Хо? — спросил Чан, бросив взгляд на листок.

— Та, блять, эта училка уже заебала. С какого чёрта у меня 73 по корейскому, если я мать твою кореец.

— У меня 62, — хмыкнул Чан, протягивая свой листок.

— Ну ты ж не местный. Тебе простительно, — фыркнул Минхо, кивая на тетрадь Чана.

— Спасибо за щедрость, — усмехнулся тот, — но, вообще-то, я уже пятый год тут живу. Когда тогда, по-твоему, у меня должен быть местный акцент и грамотность?

Минхо махнул рукой и бросил листок.

— Просто бесит. Я реально вкалывал, готовился всю ночь...

— Ага, — протянул Чан с прищуром. — Верю-верю. Ты же только в десять домой приполз, весь в грязи и с нулём мотивации на учёбу. 

— У нас матч на носу! Я не могу позволить себе пропускать тренировки. Понимаешь, это важно. Если меня там не будет, я подведу всех, — размышлял Ли. 

Чан усмехнулся и облокотился на край парты:

— Знаешь, кого-то ты мне сейчас очень сильно напоминаешь.

— Феликса?

— Угу. Такой же одержимый.

— Ну блин, — Минхо развёл руками. — Ты правда не понимаешь, насколько это всё для нас серьёзно.

— Мне, бедному гуманитарию, вас футболистов не понять, — пожал плечами Чан с театральным вздохом. — Мы тут стихи пишем, рефлексируем, а вы — мяч гоняете и страдаете по тетрадям.

— Ну да, ты у нас душа творческая, — хмыкнул Минхо. — Пока мы кровь пускаем на поле, ты чувства на полях тетради расплёскиваешь. Скука.

— Зато безопасно, — с улыбкой заметил Чан, присаживаясь рядом. — Ни синяков, ни вывихов, только моральные страдания.

— У нас, между прочим, тоже всё относительно безопасно. Ну, правда, есть некоторые... — Минхо сделал вид, что тщательно подбирает слова, — ...горячие личности. Любят навести суету.

— И кто это у вас там такой умный?

— Да так, — пожал плечами Минхо, делая вид, что ему всё равно. — Неважно. Забей.

— Ага, — протянул Чан, прищурившись. — Если ты решил замолчать, значит, речь точно про кого-то, кто тебе на хвост наступает.

Минхо усмехнулся, но ничего не ответил. На секунду в его взгляде промелькнуло что-то большее, чем раздражение от плохой оценки — будто бы на поле сегодня будет жарче, чем ожидалось.

Да, Хван Хёнджин ему не нравился. Минхо давно себе в этом признался. Хёнджин. Ему. Не. Нравится. Дело было не в самом Хёнджине — не в его лице, не в игре, не в голосе. В отношении. К другим и особенно к Хану.

А это уже Минхо бесило до зубного скрежета.

Его манера смотреть свысока, говорить как будто между делом, будто ему всё всё равно. Это ужасно. Он всегда был в центре внимания, он всегда первый, всегда лучший. Может это было и так, но пока все удивлялись наглости. Хан смотрел с огнями в глаза. Он всегда потакал тому, всегда слушался его даже, если это было для него хуже. Он буквально был зависимым от Хвана. И это сильно раздражало. Ведь. Хан такого не заслуживает. Об него не должны вытирать ноги. Он достоин лучшего. Потому что Хан — один из самых тёплых людей, которых он знает. Легкий, искренний, иногда глупый до невозможности, но всегда верный.

Он всегда смотрел на Хёнджина так, будто тот солнце, и если не следить, можно сгореть. Так было всегда. Сколько Минхо себя помнит. И это всегда выводило того. Не просто раздражало, не просто бесило — разъедало изнутри. Потому что тот, кого Хан называл другом, не замечал самого главного: насколько он для него важен.

Хёнджин игрался с этим. Осознанно или нет — уже неважно. Он позволял Хану быть рядом, позволял ловить его взгляды, смеяться над его словами, брать свои вещи... но никогда не давал ничего в ответ. Холод. Каменная стена. Улыбки, которые ничего не значат. Он будто знал все манипуляционные ходы. И это пугало. 

Минхо прекрасно понимал кто Хван такой. Он его давно раскусил. Правда это он так думал.

Он знал, как эти «ничего не значащие» вещи потом становятся шрамами.

«Ты его не ценишь», — хотелось крикнуть Хёнджину прямо в лицо, но он был не из тех кто показывает неприязнь людям. Он привык тихо ненавидеть и сладко мстить. — «Ты не заслуживаешь такого отношения», — мечтал наконец-то достучаться до Хана. Но он не слушал. Или не хотел слушать. Он продолжал смотреть, продолжал ждать, продолжал надеяться, что что-то изменится. Но с годами Хёнджин становился всё хуже, а Хан всё наивнее.

Минхо просто стоял в углу и только сжимал зубы. Потому что это было несправедливо.
Потому что кто-то вроде Хана заслуживал всего — но точно не такого холодного абьюзера, каким становился Хёнджин рядом с ним. Да и не только с ним.

Минхо так и не смог разгадать тайну их странной, почти необъяснимой дружбы. Она казалась чем-то из другого мира — не про обычные «встретились, подружились», а про нечто гораздо более глубокое, может даже болезненное. Они были слишком разными, чтобы быть рядом, и слишком связанными, чтобы отпустить друг друга. Это и раздражало сильнее всего.

Однажды, в коридоре после тренировки, он наконец не выдержал:

— Джи, — остановил он Хана, — объясни мне. Как вы вообще... ну, с ним подружились? Почему именно он?

Хан на секунду замер, будто вопрос оказался личным. Потом выдал что-то невнятное — вроде бы о «случайной встрече, которая стала судьбой», — и, не дав Минхо доспросить, сорвался с места. Побежал. Потому что в дальнем конце коридора его уже звал Хёнджин — как всегда, без «пожалуйста», просто по имени, уверенный, что его позыв — это команда.

И Хан, как по щелчку, откликнулся.

Минхо смотрел им вслед, чувствуя, как внутри всё холодеет. В тот момент, впервые за всё время, он прожёг взглядом Хёнджина. До костей. С такой злостью, которую трудно объяснить словами.

Потому что Хёнджин даже не оглянулся. Не заметил, не поблагодарил, не дождался. Просто знал, что Хан будет рядом. Потому что привык.

А Минхо не мог понять, как можно быть таким... самодовольным. И почему именно такие всегда получают больше, чем заслуживают.

— Не мне, а другому человеку, — наконец выдавил Минхо, отводя взгляд. Голос звучал глухо, будто он говорил это не вслух, а самому себе.

— И кто же это? — Чан приподнял бровь, с интересом наблюдая за ним.

— Это не важно, Чан, просто я... — он запнулся, будто искал слова, которые не порежут. — Я думаю, это просто... немного неправильно, что ли.

— Если честно, я вообще не улавливаю сути, — хмыкнул Чан, но глаза его оставались внимательными. — Но если тебе так кажется — значит, в этом точно есть смысл. Особенно если ты об этом думаешь.

Минхо только пожал плечами. Он бы и рад рассказать всё как есть, но... как объяснить, что его раздражает не сам Хёнджин, а то, с какой лёгкостью тот держит рядом человека, который заслуживает куда больше? И почему от этого внутри всё будто скребёт? Любовь? Нет это не она. Это зависть. Самая настоящая.

Некоторые вещи всё же легче пережить в тишине. Даже если она оглушает.

— Может, ты и прав, — тихо выдохнул Минхо, глядя в окно. — Но я пока не готов действовать. Не хочу ничего рушить. Пока.

Чан усмехнулся и ткнул его локтем в бок:

— Только давай без криминала, ладно? А то знаю я вас, сдержанных. Вроде тихие, а потом по заголовкам бегают.

Минхо чуть улыбнулся, хоть и устало:

— Без криминала. Просто... если когда-нибудь дойдёт до точки, хочу быть уверен, что сделал всё правильно.

— Тогда начни с себя, — серьёзно сказал Чан. — Сначала разберись, чего ты сам хочешь, а не чего не хочет кто-то другой.

Минхо молча кивнул. С этим спорить не хотелось. Ведь Чан был прав.

Уроки кончились. Минхо как обычно стоял у доски объявлений, что висела неподалеку от главного входа. Он рассматривал её вглядываясь в каждую листовку. Что там только не было. И афиши конкурсов, и списки победителей олимпиад, и приглашения в клубы. Всё было сделано с такой любовью и краской жизнь, что он часто задавался вопросом «Реально ли это всё?». Ответ был естественно «да», но это поражало его каждый раз, как он глядел на неё.

— Нравится...? — тихо проговорил женский голос.

Минхо обернулся. Перед ним стоял милая девушка — в школьной форме, как и положено, но она была не такая как все. Что-то её выделяло. Её белые туфли были украшены розовыми бантиками, что кричали про не один промах с клеем, на запястьях поблёскивали десятки браслетов всех цветов радуги. На плечах у неё висел рюкзак, облепленный значками и нашивками, они были столь разноплановыми, что Минхо так и не понял кто она. Анимешница или кейпоперша. В руках она держала розовый блокнот, укутанный стикерами, наклейками и подписями на разных языках. Вообщем типичная школьная сумасшедшая.

— Я Йери, — представилась она с лёгкой улыбкой. — Отвечаю за доску. Ну и вообще за всё, что касается новостей и школьной творческой жизни. По-другому — координатор внеклассных активностей, — протянула руку она.

Минхо опустил взгляд на её пальцы. Они все были в краски, будто бы она ночь не спала из-за занятием живописью.

  — Я... Минхо, — пожал руку он, всё ещё немного ошарашенный её внешним видом и внезапным вторжением в его одиночество. Её два милых пучка были обвязаны лентами и косичками. Всё это идеально сочеталось с ней. Будто это был не образ, а её внутренний мир, что так отчетливо она желало показать.

— Приятно познакомиться, — улыбнулась девушка. — Я надеюсь ты не нашёл там никаких ошибок? Ты просто так внимательно всё рассматривал. Я уже начала переживать, — заправляла за ухо прядь волос что выскочила из причёски.

— Нет. Всё прекрасно, — начал стеснятся Хо. — Ты наверное на это уйму времени тратишь? — бросил он взгляд на доску.

— Ну есть немного.., — задумались Йери. — Но знаешь это приносит мне удовольствие и заряжает на позитив. Так что я счастлива этим заниматься. 

— Ты будто из другого мира. Тут все ходят угрюмые, уставшие, а ты как будто фестиваль на ногах.

— Потому что я — за свет в тёмных коридорах. И за свет внутри. Так что если могу хоть немного раскрасить этот серый день для кого-то — считаю, день удался, — сказала Йери с той искренней уверенностью, что редко встретишь в обычной школьной болтовне.

Минхо непроизвольно улыбнулся. Его обычно не трогали такие вещи. Но в ней не было фальши. Ни в голосе, ни в манере говорить, ни в этих бантиках и косичках. Всё это было действительно её, а не маской. И от этого её лёгкость вдруг перестала казаться странной. Даже мило что ли.

— Чего улыбаешься как дурак? Я что, такая сумасшедшая стала для вас спортсменов? — донёсся до него голос Йери, которая скрестила руки на своей груди и насмешливо прищурилась.

— Та нет же, — выдал он, — просто... ну, ты странная, — понял что сказал не то и быстро исправился. — Но в хорошем смысле.

— Странная в хорошем смысле? — приподняла одну бровь она. — Ну прям лучшая похвала, которую я вообще слышала. Спасибо. Прямо впечатлил. Повешу себе на стену и буду любоваться, — издевалась Йери.

— Ну не умею я делать комплименты. Прости, — замялся Минхо.

— Ладно, прощаю, — махнула она рукой. —  Но с тебя десь листов розовой бумаги. Мне ж надо как-то доску оформлять, а то совсем уже забыла она про краски и наклейки.

— Договорились, — кивнул он, пряча неловкость за полуулыбкой.

— Буду ждать, Ли Минхо, — бросила Йери напоследок, уже разворачиваясь прочь.

Минхо стоял, вглядываясь в её спину, пока она удалялась лёгкой, почти пружинящей походкой, будто по коридору шёл не человек, а солнечный луч, завернутый в школьную форму и ленты.

— "Буду ждать, Ли Минхо..." — эхом отдавалось в голове.

Он даже не сразу осознал, что до сих пор стоит с растерянным видом посреди входа. Ноги как будто вросли в пол. Щёки пылали. Он даже немного повернул голову, словно боялся, что кто-то мог это заметить. Он не мог прийти в себя, ведь она оставила слишком странное чувство после себя.

— "Откуда она знает моё полное имя? И что я спортсмен?" — повторилось снова.

Вариантов было немного, и все они казались ему полной чушью. Он точно не пересекался с ней до этого, разве что мельком в коридоре. Это максимум. Но откуда личная информация? Да возможно имя и спорт она слышала от кого-то из одноклассников, но всё же это звучало так, будто она знала гораздо больше, чем просто пару фактов.

«Йери. Координатор по внеклассной жизни»
Звучит мило. Но, кажется, она ещё и отличный шпион, который наверняка ведёт тайную страничку нашей школы.

— Минхо, ты что, оглох, что ли? Я тебя уже раз пятый зову, а ты как статуя стоишь тут, — подошёл сзади Чан и хлопнул друга по плечу.

— А, да... прости, — пробормотал Минхо, моргнув.

— Ты чего тут завис? — Чан окинул взглядом доску с объявлениями.

— Да так... ничего особенного, — смущённо пожал плечами Хо. И, быстро решив сменить тему, добавил: — А где Феликс, кстати? — огляделся по сторонам.

— Я думаешь, знаю, где он шляется? Сейчас появится, куда он денется, — фыркнул Чан.

— Ну да... просто если он потеряется, мама тебя точно казнит, — усмехнулся Минхо.

— Она меня заживо закопает, если с её солнышком что-то случится, — театрально закатил глаза Чан. — А потом воскресит и снова закопает. Чтоб я не расслаблялся, — рассмеялись оба.

Из-за угла резко выбежал невысокий парень с выкрашенными под пепельный блонд волосами, которые беспорядочно спадали на лоб. Волосы явно прошли через руки колориста, но это лишь подчёркивало его смелость и стиль. Хотя это больше походило на Monster High в лучшие годы, ведь он тоже был весь из себя и с недовольным взглядом. На нём были мешковатые светлые джинсы с прорезями на коленях, чёрная футболка с белым воротником и одинокой надписью со странным шрифтом. Сверху чёрная косуха с пришитыми цепями и черные кроссовки с серебристыми шнурками, от которых исходила аура чего-то очень бунтарского.

Всё бы ничего если бы не его личко. Именно это слово описывало его мордашку.

Контраст между его внешним обликом и лицом был почти сюрреалистичным: крупные сияющие глаза, будто вырезанные из аниме-артбука, мягкая линия губ и такая добродушная мимика, что он больше напоминал плюшевого зверька, чем подростка-рокера. Он пытался выглядеть дерзко, но предательская доброта в глазах и естественная теплота в улыбке сводили на нет весь бунтарский эффект. И Ликса это дико бесило. Похоже он был рождён для кружев, а не для цепей.

Феликс был из тех, на кого невозможно было злиться долго — даже если он опаздывал, терял вещи или забывал, что нужно было сделать. Его энергия была солнечной, а доброта — обезоруживающей. Хоть он и пытался быть дерзким и бесцеремонным.

— О боже, — Чан закатил глаза и глубоко вздохнул. — Он опять успел переодеться.

— А по-моему, очень даже мило, — усмехнулся Минхо, скользнув взглядом по наряду Феликса.

— Прошу прощения за задержку, у меня были... веские причины, — с трудом переводя дыхание, пробормотал Ликс.

— Ты же с утра был в форме! Где она теперь, черт тебя подери? — голос Чана дрогнул от раздражения.

— Не припоминаю такого события, — пожал плечами Феликс, совершенно невозмутимо. — Привет, Хо. Как дела? Что нового? — добавил он, игриво наклонив голову. Феликс не желал общение с братом, ведь тот нотации читать будет, а с Минхо есть надежда спокойно поболтать.

— Нормально, — сдержанно бросил Минхо, но всё же не понимал откуда такая вежливость. Он явно что-то задумал.

— Ясно... — протянул Феликс.

— Туманно, Феликс, — Чан без лишних слов схватил брата за руку и решительно повёл его к выходу. — Если мама увидит тебя в таком виде — нам обоим крышка.

— Ну и что... Зато я красивый, — весело пожал плечами Феликс, позволяя тащить себя, но явно не испытывая ни грамма вины.

— Красивый, но без формы, — буркнул Чан сквозь сжатые зубы. — Ты издеваешься? Ты думаешь, если у тебя глаза размером с луну, тебя это от всего отмажет?

— А разве нет? — невинно хлопнул ресницами Феликс, повернувшись к Минхо. — Скажи же, Хо, у меня невинное личико?

— У тебя наглое личико, — холодно отозвался тот, не удержавшись от усмешки.

— Вот видишь? Даже Минхо улыбается, — довольно заключил Ликс. — Значит, всё не так уж плохо.

— Минхо улыбается, потому что уже в голове пишет о тебе убийственную характеристику, — сквозь смех добавил Чан. — И я лично подпишусь под каждым словом.

— Ну тогда пусть хотя бы будет с красивым портретом, — подмигнул Феликс и покорно направился к выходу. — А насчёт формы... скажем, она просто растворилась в тумане. Как и я сейчас растворюсь, пока вы не начали читать нотации.

И вот его уже рядом как и не бывало.

— Феликс, а ну быстро вернулся, — рявкнул Чан, резко обернувшись.

— Не сегодня, братик. Меня может в команду примут, — с хитрой улыбкой отбросил Феликс, уже удаляясь прочь. — Вернусь вечером... Наверное, — и он скрылся за углом.

— И что мне маме говорить? — выдохнул Чан, бессильно глядя в ту сторону, куда исчез его младший брат.

— Ну вообще есть вариант не возвращаться домой, — неспешно проговорил Минхо, пряча усмешку.

— Иногда мне кажется, я воспитываю сразу двоих, — тяжело выдохнул Чан.

— Ну чего ты так, — с лёгкой усмешкой толкнул его в плечо Минхо. — Я вообще-то с тобой одного возраста. Почти.

— Вот именно, почти, — скептически прищурился Чан.

— Да у нас там разница... ну что-то около полугода, — пожал плечами Ли.

— Не полгода, а восемь месяцев и шесть дней, — парировал тот, будто выстрелил заранее заготовленным фактом.

— Ну я почти угадал, — беззаботно пожал плечами Минхо.

— Ага, — Чан закатил глаза так демонстративно, что, казалось, увидел собственный мозг. — Прям совсем чуть-чуть не хватило. Всего каких-то шестьдесят с лишним дней.

— Вот именно, — кивнул Хо с невозмутимым видом. — Погрешность статистическая.

— Ты неисправим...

— И ты меня за это любишь, — подмигнул Минхо.

Чан лишь тихо усмехнулся и покачал головой.

— Ты ж надеюсь меня до клуба подвезешь. Раз твоя малолетка бросила тебя, — намекал на Феликса Хо.

— Мне за эту малолетку надо будет ещё маме отчитываться, — буркнул Чан, почесывая висок, будто уже чувствовал грядущее давление.

— Ничего страшного. Побегает и вернётся твоя красавица. Главное, чтоб не за руку с каким-нибудь принцем, — с усмешкой бросил Минхо.

— Ха-ха, очень смешно, — отозвался Чан, перекатив глаза. — Ты бы только знал, сколько сил уходит на то, чтобы держать в узде этого модника с обложки Vogue. С утра он был в школьной форме — как положено. А к третьему уроку уже щеголял по коридорам, будто на сцену выходит. Айдол, не меньше.

— Ага, еще чуть-чуть — и автографы у него в коридоре начнут брать, — усмехнулся Минхо. — Хоть бейджик ему вручи: «Феликс. Сбежавшая модель Victoria's Secret».

— Не давай ему идей, — устало прикрыл глаза Чан. — Он и так уже попросил, чтобы я сфоткал его «для портфолио». На фоне школьной доски, между прочим.

— Ну, креативный парень, что скажешь, — пожал плечами Минхо. — Зато точно не скучно с ним.

— Скучно? — переспросил Чан с натянутой улыбкой. — Это ты называешь скукой, когда он вчера пытался доказать мне, что «футбол — это не просто спорт, это его стиль жизни, как и журналы с моделями»?

— Они хоть не голые, я надеюсь, — приподнял бровь Минхо.

— К счастью — нет, — устало выдохнул Чан.

— Я бы сказал — к сожалению, — с наигранной грустью проговорил Минхо. 

— Минхо...

— Всё, всё, молчу, — поднял руки он в притворной капитуляции.

— Он даже на поле выглядит как ходячее недоразумение из модного показа. Ты бы видел это.

— Если честно, не особо рвусь. В нашей команде за такие «луки» давно бы разукрасили как надо.

— Вот именно этого я и боюсь, — вздохнул Чан, почесав затылок. — Он слишком яркий для нашей серой действительности. А на поле, где все по уставу и без понтов... Ну ты сам понимаешь. Его загрызут.

— Ты прав, — кивнул Минхо. — На поле ценят простоту, а не глянцевую дерзость. Там каждый такой "особенный" — как красная тряпка для быков. Могут хорошо вылупит за лишнюю самодеятельность.

— Вот именно, — нахмурился Чан. — А он ещё и выпендриться будет, когда его начнут подначивать. Потому что считает себя бессмертным.

— О боже, он мне кого-то напоминает, — сказал Минхо, едва сдерживая смех. — Впрочем, неважно. Этот парень — прям ходячий вызов, я смотрю. А это, скажем честно, не самая лучшая характеристика.

— Ему только бы с кем-то сцепиться. Спорить будет до хрипоты, даже если знает, что не прав. Упрямый до ужаса. Ещё и наглый вдобавок. Прям целый букет безумия. Я иногда думаю что в психушке спокойнее было бы чем с ним, — пожаловался Чан, закатывая глаза.

— Ты сейчас точно Феликса описываешь? А то есть у меня некоторые с таким же ебанутым характером, — намекал на своё Хо.

— Не знаю, что ты там себе за теории строишь, — развёл руками Чан. — Но ты не обманывайся его «милой» внешностью. Эта сука дома мне такие концерты устраивает, что я потом три дня в себя прийти не могу. Это он при тебе такой — пушистик и милашка. А на деле... настоящий ураган. Стоит его только задеть так он уже с кулаками наперевес готов лезть, глаза горят и стопа нету. Он будто самоубийца готов отстаивать свою правоту до потери создания.  А кто о последствиях думать будет? Конечно же Чан. Эта школота мозгами пользоваться ещё не научилась, — раздражённо бросил он, сцепив руки на груди.

— Не злись, — спокойно ответил Минхо. — Тебе всё равно повезло, что у тебя есть такой младший. Он хоть и гремит, как фейерверк в декабре, но светит же, верно?

Чан криво улыбнулся, глядя в сторону выхода, куда пару минут назад скрылся Феликс:

— Светит... А я, похоже, просто стою рядом. В полной тени. И в лёгком афиге.

— Это твоя тяжелая братская ноша. Держись, брат, — похлопал того по плечу. Пошли в машину, а то меня убью за опоздание, — тут же переключился Хо.

Чан кивнул. И они направились к школьной парковке. Весенние дни стали теплее и жизнь ощущалась по другому. Легкий ветер уже не был таким холодным как ранее. Солнце грело сильнее, а цветы начали пускать первые бутоны.

Нажав на кнопку, Чан открыл машину — с характерным щелчком замки поддались. Парни почти синхронно распахнули двери и плюхнулись в салон, устало выдохнув.

— Ну что, готов слушать мой жёсткий рэп? — с игривой улыбкой поинтересовался Минхо, доставая телефон.

— Нет, — протянул Чан, тяжело вздыхая. — Только не этот ужас. У меня и так голова кругом.

— Включай давай, — хмыкнул Минхо.

— Ну всё это конец, — покачал головой Чан. — Я после этой поездки точно не выживу.

— Расслабься, — уже листая плейлист, сказал Хо. — Обещаю, не больше трёх треков. И только один из них — тот самый.

— Тот самый? — Чан повернулся к нему с ужасом в глазах.

— Ага, классика. С него и начнём, — довольно кивнул Минхо и нажал "play". 

— О боже, выключи этот ужас уже, — простонал Чан, откидываясь на спинку сиденья. — Это уже пятый трек. Я чувствую, как мои мозги начинают плавиться.

— Признай, качает, — не сдавался Минхо, подстукивая пальцами в такт музыки.

— Качает? Да у меня от второго трека глаз дёргаться начал! — сдавленно рассмеялся Чан. — Ты же обещал мне три, а получился какой-то концерт с плешивой программой.

— Всё, последний трек, клянусь, — поднял руки Хо. — Просто дай мне завершить творческий цикл. Это ведь искусство.

— Это не искусство, это пытка, — покачал головой Чан.

— Молчи, несостоявшийся продюсер, — фыркнул Минхо, убавляя громкость. — Твои-то вкусы вообще под вопросом. Ты до сих пор слушаешь плейлист 2015 года.

— Потому что он нормальный, — парировал Чан. — В нём нет вот этого твоего "бу-бу-да-да" под бит из микроволновки нету.

— Ой, не завидуй моему музыкальному вкусу, — отмахнулся Хо, устраиваясь поудобнее в кресле. — Не всем же слушать плейлисты для пенсионеров. Я вообще считаю, что дай бы Феликсу послушать это, он бы точно оценил.

— С каких это пор Феликс стал эталоном вкуса? — усмехнулся Чан, скользнув по нему взглядом.

— Ну из нас троих он самый молодой, — невозмутимо продолжил Минхо, уставившись в окно.

— А я уже старый по ходу? — вскинул бровями Чан.

— Ну... — протянул Минхо с видом знатока. — Как ни крути, возраст у тебя уже соответствующий. Так что до пенсии — рукой подать. Скоро начнёшь жаловаться на шумных подростков и смотреть утренние новости с чашкой женьшеневого чая.

— Ты ещё скажи, что я носки с сандалиями начну носить, — скривился Чан.

— А что, неплохая перспектива. Осталось только научиться дремать сидя и на все вопросы отвечать: «А в наше время такого не было».

— Минхо, не нарывайся. Я могу припомнить тебе пару историй, которые сильно ударят по твоему образу крутого парня.

— Но зато не по моему молодому возрасту, — хмыкнул Хо. — Я ещё свеж, как весенний росток.

— Весенний росток, который играет в футбол так, будто ему суставы из пластилина, — съязвил Чан.

— Вот видишь! Зависть! Ты уже в той фазе, когда начинаешь критиковать молодёжь! Пенсия рядом, Чан... — не успокаивался Минхо, ведь что может быть лучше чем стёб над лучшим другом.

***
Коридоры школы были непривычно тихи. Все ученики уже разбежались в надежде быстрее попасть домой. День выдался долгим — контрольные, проверочные, учителя словно сговорились измотать до капли всех, кто осмелился учиться. Парни шли все уставшие по пустым коридорам к выходу. К следующему аду.

— Я же говорю тебе, — не унимался Хан, оживлённо жестикулируя. — Эта куртка просто создана для меня. И не надейся её вернуть в просто так.

— Ты сейчас шантажируешь меня моей же вещью? — с усталым вздохом открыл главный школьный выход Хёнджин.

— Ну согласись, я в ней выгляжу сногсшибательно, — улыбнулся Хан

— Ага, — бросил Хёнджин через плечо. — Сногсшибательно наглым.

— Я называю это харизмой. А ты просто завидуешь.

— Завидую? — Хван остановился и повернулся к нему, прищурив глаза. — Это вообще-то моя куртка. Я её купил. Как я могу завидовать тому, что принадлежит мне?

— Не знаю, но у тебя отлично выходит, — невозмутимо пожал плечами Хан, сверкнув наглой ухмылкой.

— Ты невыносим. Просто невыносим, — простонал Хёнджин, будто смиряясь с участью жертвы обстоятельств.

— Ну так что, будешь выкупать свою любимицу? — подбросил бровь Хан, театрально притрагиваясь к воротнику куртки.

— Буду, — тяжело вздохнул Хёнджин. — Пошли. Куплю тебе шоколадку. Всё равно не отстанешь.

— Ура! Мы идём тратить деньги, — радостно запрыгал Хан. — Только чур шоколадка с орехами, — победоносно уточнил тот и радостно зашагал вперёд.

— Хорошо, — сухо бросил тот и послушно направился за другом.