Глава 19. Избранный Солнцем и Луной

Широкое пространство длинного коридора, кажущегося ребёнку бесконечным и пугающим, наводило на Анку неподдельный ужас. В детских кошмарах он нередко оказывался потерянным во дворце. В мире снов стены оживали — искривлялись, выгибались, стараясь сомкнуться и раздавить его, а потолок, и без того далёкий, уносился всё выше и выше. Во дворце тогда не хватало света, их союз ещё не начал повсеместно использовать магические артефакты, так что приходилось полагаться на старые добрые свечи. Главенствующий всюду полумрак не делал коридорные и лестничные пролёты уютнее. Анка не любил ходить по дворцу без сопровождения. Однако делал это чаще, чем ему хотелось бы. С плохо освещённого коридора и начинается его первое в жизни воспоминание.

В тот вечер Анка медленными шагами ступал мимо висящих на стенах жутких картин, изображающих чудовищ с отрубленными головами, растянувшихся в чёрных углах паутин и пыльных потускневших гобеленов, с которых на него высокомерно взирали Солнце и Луна. В его памяти сохранилось, как вся его душа сотрясалась от страха, когда он искал знакомые двери, вслушивался в тишину, стараясь уловить звук громкого грубоватого голоса, всматривался во тьму поворотов, надеясь, что из-за следующей стены вот-вот появится крупная фигура. Ему до головокружения и тряски в теле было необходимо увидеть его — Ядвига. И у него получилось.

За тяжёлой дубовой дверью, которую Анка с трудом оттолкнул, посреди кабинета стоял Ядвиг. Возле него собралось немало людей, но это было совершенно не важно. Для Анки всё меркло в сравнении с ним: со спасителем, с главой, с отцом. Не раздумывая ни о чём, он побежал к нему и ухватился за свисающий край пояса. Ядвиг наградил его улыбкой, вот только неожиданно для самого себя Анка отпрянул, словно его окатили ледяной водой. Ядвиг улыбался, но его взгляд был холодным, отсутствующим, абсолютно пустым. У Анки появилось странное и притом чрезмерно стойкое чувство, что глава не видит его вовсе, будто он вдруг стал прозрачным, перестал существовать. Конечно, в силу возраста ему не удалось объяснить себе, что заставило его отступить от Ядвига. Зато он запомнил случившееся и, похоже, не забудет уже никогда, как бы сильно этого ни желал. Во взгляде Ядвига таилось нечто настолько же чёрное, как углы в коридорах его дворца. То, на что обратил внимание лишь Анка.

Ядвиг, не придавая значения изменению в настроении воспитанника, небрежно потрепал его по волосам и спросил:

— Ты тренировался сегодня?

Анка машинально кивнул. Ядвиг отвернулся от него, махнул кому-то из собравшихся. Анку увели. Его за руку тащили к дверям, а он бездумно перебирал ногами и продолжал смотреть на Ядвига, больше не удостоившего его ни единым беглым взглядом, пока его не скрыла с грохотом захлопнувшаяся дверь.

***

Анка поднял голову, подставил щёки и нос под падающий с серого неба снег, изо всех сил стараясь не дать слезам пролиться: сжимал челюсти, порывисто и шумно дышал. Лишь бы не сорваться. Следящий за ним со стороны учитель сразу заметил, что он остановился. Анка слышал, как хрустел снег под его быстрыми грузными шагами. Затем последовал удар. Хлёсткий хлопок по спине, выбивший воздух из лёгких и пустивший по позвоночнику электрический разряд.

— Ты плачешь? — с упрёком спросили его.

— Нет, — твёрдо, насколько позволил надломленный голос, сказал Анка.

Одна слезинка всё-таки скатилась по щеке. Анка спешно вытер её и часто заморгал, надеясь сдержать рвущиеся наружу всхлипывания. Игнорируя крупную дрожь в коленях, он принял боевую стойку, немеющими руками поднял деревянный меч и продолжил тренировку. Учитель больше не отходил от него, жёстко его одёргивал, если он неправильно расставлял ноги или недостаточно крепко держал рукоять, контролировал. Анка размахивал мечом часами, не прерываясь, оттачивал приёмы.

Было холодно. Тренировки всегда проходили на улице, и Анке не позволялось надевать меха, чтобы он закалялся, привыкал к неудобствам. «Охотникам не страшен мороз», — говорил учитель. Анка запрещал себе жаловаться на боль, голод и нехватку сна, бывших его постоянными спутниками. «Охотник должен быть послушен». Учитель бил его за проступки так часто, что синяки и ссадины не успевали заживать на теле. «Охотник умеет выживать без еды». Иногда Анку лишали какого-нибудь из приёмов пищи, а порой запрещали есть в течение всего дня в качестве обучения. «Охотник способен сутками трудиться без сна и отдыха». Учитель мог разбудить Анку посреди ночи и повести на изнуряющую тренировку. И он не выпускал меч до тех пор, пока ладони не сотрутся в кровь. Анка терпел и повиновался судьбе, как настоящий охотник. Сильнее всего он боялся подвести главу. Ядвиг спас его, заботился о нём, называл его сыном. Анка знал, что обязан ему всем.

Какое предназначение может быть у сироты, мальчика, ненужного даже собственной матери? Старейшины пророчили Анке великое будущее. Но сам он не верил в их россказни. Особенный ребёнок, посланный Солнцем и Луной — младенец, которому было суждено умереть брошенным под воротами родного города? Бессмыслица. Анке повезло, что его спасли. Он жив благодаря собственной удаче и великодушии главы, но не более того. Анка не питал иллюзий, что в его жизни был исключительный смысл. Какой из него избранный? Анка с трудом управлялся с игрушечным мечом и едва ли был достоин всего времени, что на него тратил глава. Однако Ядвиг верил — в пророчества старейшин, в воспитанника. Анка не имел права не оправдать его ожиданий. Ведь тогда глава поймёт, что зря его спас. Для Анки возможность разочаровать Ядвига страшнее, чем маячащая перед ним смерть от переутомления на тренировке или шанс сгинуть с перегрызенной шеей в пасти чудовища. Поэтому он поклялся самому себе, что обязательно станет сильнейшим из охотников. Ради главы.

Анка со свистом рассёк воздух деревянным клинком, крутанулся на месте, поворачиваясь к учителю, и приставил остриё меча к его не по погоде оголённой шее. Глаза щипало. Сжатые на рукояти пальцы не слушались, готовые разомкнуться, позволить мечу выскользнуть и упасть. Анка стиснул зубы и не дрогнул.

— Недурно. Продолжай, — невозмутимым тоном велел учитель.

***

— Анка, я когда-нибудь рассказывал, почему ты так назван? — спросил Ядвиг, в один из летних вечеров встретив воспитанника после тренировки.

Анка покачал головой. Прежде он нечасто задумывался об этом. Анка слышал, как другие дети за его спиной шептались, насмехались над его именем. Но он не считал, что назван неудачно. Вся его жизнь странная с самого начала, к чему удивляться, что именно ему досталось девичье имя? Порой Анка раздумывал, не является ли само его рождение несмешной шуткой богов. Поэтому имя было меньшей из его проблем. Всё правильно. Нелепое имя для нелепого мальчика — решил однажды Анка и прекратил забивать себе голову бессмысленными вопросами. Сейчас ему уже исполнилось десять, и он рассудил, что слишком взрослый, чтобы переживать из-за чего-то столь незначительного.

— Имя дал тебе я, — произнёс Ядвиг, внимательно вглядываясь в лицо воспитанника. — Ты, поди, не сильно рад моему выбору? — натужно улыбнулся он. — Будь честен. Я не рассержусь.

— Я всем доволен, глава. Я не посмел бы не одобрить ваш выбор.

— Ты благоразумен, Анка, — неясно ответил на его слова Ядвиг. — Твоя матушка попросила меня дать тебе имя, — поняв, что больше никакой реакции ждать не стоит, продолжил он, — до того, как...

— Сбежала?

— Покинула нас. Модеста очень уважала меня.

— Вас все уважают, глава, но, возможно, она просто не любила меня и потому даже имени придумать не захотела?

— Мы никогда не узнаем, что таилось в её израненной душе. Модеста должна была чувствовать себя несчастной, раз пошла на предательство города, своей семьи. Часть вины лежит и на мне. Она была моей приближенной, мы охотились вместе, а я и не замечал, как ей плохо в Красно. Её исчезновение — моё главное поражение в качестве главы.

— Не говорите так! — воскликнул Анка. — Вы управляете целым городом и не можете уследить за всем.

Ненадолго повисло молчание. Ядвиг и Анка неторопливо приближались ко дворцу. Каждый думал о своём.

— Я назвал тебя в честь своей матери, — всё же вернулся к первоначальной теме разговора Ядвиг. — Злобная стерва хлестала меня чем ни попадя, то деревянным мечом, то розгами. Я её ненавидел, — его губы растянулись в недоброй ухмылке. — Зато охотницей она была превосходной, убивала чудовищ десятками, даже тогдашний глава не мог сравниться с ней по силе. Единственное, что смогло её победить, — хворь. Не заболела бы, до сих пор жила бы. Всякая нечисть была ничтожно слабой в сравнении с ней. Только повзрослев, я осознал, какая великая женщина моя мать. Благодаря ей я всего добился. Кровь от крови! Носи её имя с гордостью, Анка.

***

Ядвиг держал в руках кожаные ножны, из которых выглядывала изгибающаяся блестящая рукоять огромного меча. Его собственного меча. Поверх ножен лежала золотая брошь в виде солнца. Анка смотрел на Ядвига, ожидая объяснений, но тот упорно молчал. Тишина давила, как и удушливая атмосфера Кровавого зала, где никто не находился, кроме них с Ядвигом. У Анки начали нервно подёргиваться пальцы, он разомкнул губы, собираясь задать вопрос, и сам остановил себя. Слова казались ему неуместными. Его взгляд скользнул по груди Ядвига, задержался на точно такой же броши, как та, что манила его с потёртой кожи ножен.

Анка тяжело сглотнул. Он потянулся к броши, медленно, рассчитывая, что его тут же остановят. Однако ничего подобного не случилось. Анка ощупал острые края броши, поднял её, снова глянул на Ядвига и после его сдержанного кивка нерешительно приколол украшение к кафтану. Сверху послышался удовлетворённый вздох. Одобрение. Всё сделано правильно. В ладони брошь ощущалась лёгкой, но стоило Анке её надеть, как она вдруг потянула его вниз непомерной тяжестью. Происходящее походило на сакральный ритуал, даже если на деле Ядвиг всего лишь преподносил Анке подарок на его двенадцатый день рождения.

— Я не могу принять ваш меч, глава.

— Ты можешь, — возразил Ядвиг почти требовательно.

Анка не осмелился спорить.