эти стены

|к этой части подойдёт песня Vspak - птицы остаются в турбинах.|

Pov: Херейд

Я открыл дверь в квартиру. Стоял дикий мороз: я не выключил кондиционер. Эдом даже не пахло. Я выдохнул, плетясь вперёд. В отеле я уже не жил. Колени и ладони ужасно ныли, потому что я ударился ими о площадь станции. Если бы не случайность Домера, который нашёл меня в метро, я бы там так и остался. Серёга отвёз меня на машине к моему дому, за что я бесконечно ему благодарен, потому что если бы не он... Я бы не представлял, что бы со мной стало. Убился бы. Благо, интересоваться, что со мной, он не стал. 
  Я прошёл, разулся. Нарциссы превратились в сухие розовые листья, по полу были разбросаны фантики рафаэлок. Клайп ещё остался у Виолетты, но его рыжая шерсть клочками валялась по всему дому. Я бросил шоппер на пол, достав из него очки, и прошёл к шкафчику. Я открыл, в надежде, что там появился всё тот же голубой неоновый браслет и охровый камень, но нет. Только  моя одинокая ракушка и тёмно-коричневый камень.
"Хочешь сказать, будет момент, когда я не смогу взять твою руку?"
Его голос гулял эхом по моей голове. Я не мог не слышать его. Хех, я точно спятил. Скоро и галюны начну видеть, как сам Эд гуляет по квартире. Я положил очки в коробочке на рабочий стол Эда, чтобы... когда он сел за работу, увидел их. И обрадовался. Люблю видеть, что Эд счастлив. Как же всё глупо.
  Погода испортилась, а на часах было уже за 8 вечера. Виолетта на работе, как и Домер с Зени. Ксюха и Картошка готовятся ко сну, а мы с Эдом обычно в это время заканчивали только завтракать. А в это время, наверное, сейчас Эд со своим белобрысым сидит в дорогом ресторане, где полно народу. Эду некомфортно, потому что он не любит людей, а он ничего не знает! К ним подходит официант и спрашивает:"что изобразить на пенке кофе?", а Эд говорит:"виселицу", а он ничего не знает! Он не знает, почему виселицу! С#ка!.. Он не знает, почему Эд вообще стал пить кофе с молоком! Мне так хотелось кричать, что я знаю! Я! Это моё! Это мой Эд! О, боже, какой же я эгоист!  
  Я достал из шоппера ту еду, которую, не глядя взял, из магазина. Это была коробка сырников. Чёрт... 
  В полнейшей тишине и с единственным светом от вытяжки, я уныло зажёг плиту, поставил сковородку, залив её маслом, и стал распаковывать сырники. Чек мне дали, но я его выбросил, поскольку разбираться в нём не было смысла. Да плевать мне было, сколько я заплатил за них. Может, я их вообще украл - плевать. Внутри огромной коробки находилось всего 4 замороженных сырника. Правда, пока я таскался в оптику и по метро, они успели оттаять. Но не сказать, что есть мне особо хотелось. 4 сырника на 4 дня хватит, да? Я лениво уложил их на сковородку, пододвинул мягкий стул и стал ждать. Обняв колени, полным безжизненным взглядом я следил за едой. Инструкцию читать не стал, она же на португальском. Хоть там и были картинки, но они были... Чёрно-белые? Как и сырники. Как и эта кухня. Как и жизнь теперь... Но убиваться из-за того, что любимый человек уехал, не стоит же, да? Это же глупо, да? Меня ж отпустит, да?  Но если так вспомнить, то... Я ж искал смысл жизни в ком-то. И я нашёл его. Дважды. И дважды... потерял.
  Запахло приготовленным творогом. Запахло завтраком. Запахло Эдом. Хех, как забавно, что я буквально собираю его по кусочкам. Я перевернул сырники. Одна сторона была чисто белая, а другая уже... Подгорелая, тёмная. Прям как моя жизнь, да? С одной стороны, я живу в Лиссабоне, у меня есть квартира, кот, знакомые, проект... Но с другой стороны, всё, что я хочу сделать, это перестать дышать. Жизнь хоть и белая, но без Эда она сырая, как сторона сырника. Я точно свехнулся: сравниваю свою жизнь с сырником.
  Отведав один слепленный творжный кружок в сухомятку, я отправился в постель. Мыться не стал, убираться дома не стал, мыть сковородку не стал, работать над сервером не стал, мне еле сил хватило банально переодеться. Я не видел смысла. Вообще. Единственным смыслом было ждать Эда.
  Сна не было ни в одном глазу. Я ворочился. Мне было то душно, то холодно. Постель была неудобная, как я только умудрялся нежиться в ней? У меня чесалось всё на свете, мне буквально было тесно в этой пижаме, в этом доме, в этом теле. Нарциссы уже не могли благоухать, в доме стоял лишь противный запах масла, противный запах канализации, противный запах одиночества. От этого я мог буквально вскочить ночью, схватившись за грудь, потому что из неё вырывался хриплый крик. Я кричал, я не мог себя сдерживать, потому что я не хотел держать в себе всё это дерьмо. Как и сейчас.
   После очередного скачка на постели, я убитый глядел в невидимый из-за темноты потолок. Сколько сейчас? Час. Из меня энергия так и лилась, словно ток. Я без Эда прожил уже больше недели, и я не думал, что мысли про суицид так быстро настигнут меня. Я не злился на Эда, не обижался - ничего. Я любил Эда. И люблю даже сейчас. Его руки, его волосы, борода, лицо, глаза, грудь, спина, пирсинг, смех, взгляд, слова... Превратились в мои крики в мёртвой тишине, превратились в темноту и холод.
"Прошу, не ходи к воде".

Прошло мгновение. Я сам не понял, как оказался здесь. Погода испортилась, холодные волны бились о песок. Луну или месяц затмили тучи, холод бил в спину вместе с ветром, раздувая волосы. Пятки утопали в холодном песке, я обнял плечи. В ноздри ударил холодный и солёный воздух. Эд просил сюда не ходить, но почему?...
  Я тихонько подошёл к чёрной воде, которая неистовствовала. Пенная вода окатила мои ноги по колено, потому что я отошёл слишком далеко. Мокрый холод мигом пробудил ото сна, сердце подпрыгнуло. Я сжал зубы от холода. Ещё май, это совсем не лето...
  Я стоял по колено в воде, а пенные волны всё били и били по мне. Штаны совсем намокли, ступни увязли в мокром песке. Я обернулся поглядеть на берег. А ведь где-то тут под светом заката мы с Эдом лепили наш замок из песка. Из которого я выходил и любовался на океан. Не на небо, а именно на океан. На чёрные или чисто-бирюзовые волны с белыми узорами на глади воды, лёгкими или сильными волнами, которые в итоге разрушат мой замок. Я бы выходил и пил вино, а Эд был бы рядом. Волна ударилась о мою грудь, заставляя вернуться в реальность. Мурашки побежали по коже, а в голову ударило лёгкое головокружение. Я пошёл навстречу страшным волнам, которые хлынули мне по лицу. Ночная вода хорошо освежала, даже придавала сил. В голове залегла только одна цель: перестать дышать. Идти всё глубже, пока дно не уйдёт из-под ног, пока я не окунусь с головой в этот омут. Пока я не расслаблюсь, пока холодная вода не проберётся в лёгкие, пока моё тело не отдатся в лапы смерти. Тут я остановился, опуская голову вниз. Не на небо, а на море. Тёмное небо завораживало меня, оно вело куда-то, а холодный океан толкал назад, заставлял вернуться в реальность. Увидя перед собой прозрачно-чёрную воду с пузыриками, отыскав там свои пальцы рук, я засмеялся. Сначала смех был радостный, но потом переменился на истерический, когда вода прошла сквозь пальцы. Что я делаю? Я не хочу дышать... Я схватился рукой за лицо, растопырив пальцы. Взгляд стеклянный, словно сумасшедшего. По лицу стекала вода то ли от слёз, то ли от волн. Я смеялся, о боже... Я не хочу дышать... Как страшно. Страшно от этих мыслей, страшно, что мне плевать. Страшно, что мне нестрашно за свою жизнь. Ведь я столько дерьма пережил и теперь просто из-за поспешных выводов лезу топиться? Нет! Это не поспешные выводы! Эд уехал! Он бросил меня! У него другой! И я даже не злюсь на него, потому что с#ка люблю!  А я как просто слишком самовлюблённый нарцисс, который только и плачет, потому что смерть Наташи пережить не смог! Твою м#ть!

Всё было как в тумане. Единственное, я очень озяб и очень намок. Открыв дверь, я сделал шаг. Подо мной образовалось лужа. Что же со мной стало? Нугзар. 18 лет. Пошёл зачем-то топиться в час ночи. Прошмыгав несколько шагов, я взял платочек для соплей. По португальскому сейчас 3 ночи. Чем я занимался 2 часа, и почему я такой убитый, я не знал. Единственное, что я знал, что я сошёл с ума.
  Я скинул с себя абсолютно всю одежду, повесил её сушиться на балкон, и упал в постель. Я промок. Я замёрз. Я просто устал. Физически. Эмоционально. Я просто хочу хоть немного тепла, я просто хочу хоть чуточку Эда. Опять же, прижав плотно к груди Алёну и пижаму Перца, я пытался провалиться в сон. Если этот кошмар, конечно, можно назвать сном. В последнее время, очевидно, я ужасно сплю. Меня страсть как тянет в сон, но когда я ложусь, на этой постели, в этих стенах невозможно уснуть. Хоть на пол ложись, что я иногда и делал. И знаете как засыпал? Я ложился, закрывал глаза и представлял, что Эд возвращался из душа. Ложился рядом. Я подползал к "призраку", проваливаясь в воображаемые объятия. В голове голос Эда что-то спрашивал, а я вслух шёпотом отвечал. Он целовал. И самое главное - он просил не открывать глаза до утра. Таким образом я и засыпал. А если ночью просыпался, то Эд гладил по голове, успокаивая после ночного кошмара. А утром он уходил... И вот сейчас у меня в голове заел Эдин сладкий шёпот "я рядом". Он повторялся и повторялся, я вспомнил, как мы в зоопарке держались за руки, говоря про смысл жизни, и смотрели на глупых кроликов, и я расплакался.
"Полюбить кого-то больше, чем себя".
А потом Эд начал таять, и я тяжело стал проваливаться в постель, словно на дно, а в голове так и повторялось "я рядом".  Но сердце билось быстро до ужаса. Каждая мысль была только про Эда. Я не мог это выносить. Я заставил себя подняться, хоть руки будто и были в цепях на гирях. Я набрал нашему программистукоторыйый сможет вычислить билеты Эда и найти его. Я позвонил Косте.

Pov: Эд

Ашан: ну и потом он короче просто выбросил её. Вот так и дари подарки!
  Я втянул капучино, перебирая в кармане прутик от неонового браслета. Чёрный пакет в руке слегка покачивался.
Эд: на судью учиться пойдёшь?
Ашан: да, я за правосудие.
Я по пути заехал в Москву. Ну и Ашан меня встретила. Мой поезд был через 10 часов, поэтому я собирался в Москве обойти всех нп. Сейчас я держал курс в океанариум, потому что, по словам Ашан, Банан и Костя там работают на стажировке. А вот с Костей мне жизненно необходимо встретиться.
  Красноволосая проводила меня до Москвариума, и  уже со своей мамой ушла гулять. И у входа я увидел знакомые лица, а точнее Банана и Костю.

"Несколько лет назад, в Москве. Мы с некоторыми нп отправились в океанариум. Костя так и влюбился в это место, как и Банан. Мелкими тогда ещё были совсем. Где-то по 12, а сейчас почти 18. После океанариума пошли к бьющему из воды фонтану. Костян бегал и радовался, а Банан совсем забоялся идти. У Саши была фобия. Он ужасно боялся воды".
  Мы с пацанами обнялись, пожали руки, и я выбросил пустой стаканчик от кофе.
Банан: ну как ты?
Эд: да неплохо.
Костя: вижу от депрессии не осталось и следа. Вон пирсинг сделал, улыбка ярче звёзд, кофе с молоком пьёшь, чёрное в жару не носишь.
Банан: Кость, ты бы пока повременил с такими утверждениями.
  Саша бросил взгляд на мои поцарапанные руки. Я кашлянул в сторону, а Костя сменился на шёпот. Я перебрал хвостик чёрного пакета.
Костя: Эд, ты хотя бы бинтами или пластырями бы...
  В ушах загудело, перед глазами всплыла ванна, руки, бритва и кровь. И я улыбнулся.
  "Пусть течёт".
"Они не уродливы".
Эд: а я вижу Константин избавился от тревожного расстройства?
Банан: ох, ты бы его видел. Он паникер ещё тот. "А вдруг начальник увидит, что мы сосёмся в темноте у косаток?", "а вдруг свет вырубится, и  работник не сможет из аквариума выбраться?".
Костя: ой, кто бы говорил! Сам-то со своим осадком ПРЛ смеёшься, как псих, у каждой пираньи.
Эд: когда вы успели начать встречаться?
  Парни грустно переглянулись.
Банан: давай пройдём. Только за билет придётся заплатить.
Эд: да как нефиг.
Костя: если денег не хватит, можем доплатить.
Банан: Кость, ты себя слышишь? У нас столько денег после Виты.
Костя: Саш... ты не знаешь.
Банан: не знаю чего?
   Я невольно взглотнул, и мы прошли. Костя обещал рассказать всю нашу тайну потом. Но я-то вам могу рассказать сейчас. Из всех денег я взял только на дорогу и на каплю еды. Все Витины деньги остались в Лиссабоне, потому что... Так надо. А капучино мне купила сама Ашан, как и сейчас полбилета в океанариум оплатил Костя.
  Мы спустились в тёмное морское подземелье. И аккуратно начали движение, разглядывая аквариумы.
Эд: так, как до вас, дурачков, дошло, что пора признать отношения?
Костя: ты это тише. В Москве всё-таки...
Банан: я ж говорю - паникёр. Ну... У нас тут произошёл серьёзный конфликт.
  Мы незаметно прошли осьминога. Кракен целый.
Костя: ещё до психушки Софиграй с Бананом... Были особенными друзьями.
  Я застыл. Точнее, внутри всё застыло. Ноги продолжали вести по приятной темноте, но внутри повисла пустота. "Особенные друзья".
Банан: ну там всякие тики токи с ней на постели снимали. Я пытался всеми силами показать, какой я натурал...
Костя: ты сказал:"вы меня шипперите с Костей. Теперь шиппирете меня хотя бы с ней".
Банан: но мои чувства всё равно пульсировали в сторону Кости. И я это принял только в одной палате с ним.
   Мы проходили бирюзовую арку с акулами. Втроём подняв головы, мы увидели серое брюшко хищника. Тут очень спокойно. И... Костя с Бананом очень серьёзны. Дети подросли.
Костя: но после психушки Банану с Соней снова пришлось... Заниматься этим.
Эд: а Софигрей была влюблена?
Банан: не думаю. Но были очень хорошими друзьями.
Эд: ближе делу. Что за конфликт?
Банан: она разбила мне монитор. Случайно, как сказал судья. А я специально. Око за око.
  Видимо, не подросли дети...
Костя: и во время этого конфликта Саша жил у меня, потому что... Мягко говоря, убивался из-за этого. А я ему помогал. Помогал держать голову холодной, не давал упасть на дно. И вот, как в одной палате в психушке, в одной квартире, мы осознали, что нужно... Встречаться.
Эд: гм. В одной палате, в одной квартире... На одной постели ещё наверное.
  Подростки одновременно покраснели, переводя взгляд на круглый аквариум с медузами. Сердце снова заныло, а ноги почти утянули вниз. Медузы...
"Медузы?! В апреле?! Убери их!"

Банан: неисключено.
Костя: Саш!
  Мы с Бананом рассмеялись, а Костя осматривался по сторонам. Это тебе не Португалия, где никто не понимает твоих пошлостей на русском. И я снова словил себя, что все мысли про Лиссабон и Херейда. Вот дерьмо...
Эд: ну понятно. Хоть с Соней помирились?
Банан: ну да. Мне монитор Костя купил, а Соне судья.
Эд: а как там, кстати, Соня-то?
Костя: она с нами живёт. В знак примирения Банан обещал вести себя серьёзнее, а Соня нам теперь готовит.
Банан: вот недавно к родственникам уехала. В ближайшие дни ожидаем возвращения.
  Я заметил стеклянный взгляд Кости. Что-то тут нечисто. Совсем. Я подтянул свой чёрный пакет, а то совсем вниз сполз. Мы прошли дальше к большим рыбам.
Банан: а вы там как? Нугзар говорил, в Питер уедет.
  Я почесал голову. Разговаривать про Нугзара было опасно. И Костя это знал. Но я решил выдать безобидный ответ.
Эд: с ним всё хорошо.
  Только я оставил его в Лиссабоне, в полной неизвестности. Если он подумал, что у меня удался суицид, то так даже лучше. Но только не "бросил". И он сам может пойти на суицид... Сомневаюсь, может ли быть у него всё хорошо.
  Банан с Костей подманивали косатку, а я стоял в темноте, проклиная резиновое время. И тут пришло сообщение. От Нугзара. Я открыл чат. Я был рад, что Херейд хотя бы подаёт признаки жизни. Но следующая фотография расколола сердце, отчего я чуть не заплакал. Как это больно.
  Фотография, как Нугзар сидит на полу в темноте. В своих куриных носочках и в фиолетовой пижаме. А на полу коробка с пиццей. В кадр попал хвостик от Алёны. И надпись:
"Ждём тебя".

Я читал его драгоценные сообщения, но не отвечал.

Банан и Костя вместе со мной походили по Москвариуму, следя за порядком. Костя спрашивал, покормить ли меня, но я ответил, что в поезде будет питание. Меня всё  же раздражало, что ко мне относятся, как к бомжу.
  Я ещё с Ашан и парнями погулял по Москве, и время наконец дотикало до поезда. Я просил никого не провожать меня, и стал стоять в очереди, медленно подбираясь с документами к контролёру. В голове проносился момент, когда Херейд собирался уехать в Питер. И я почти бросился под поезд. Как Наташа. Но я бы не выжил, в отличии от неё.

Я обустроился в поезде. У меня была верхняя полка, потому что так дешевле. Залез я на свою постель и был готов провалиться в сон. Я ненавижу спать в поезде. Ненавижу вообще это закрытое помещение, эти стены... Эту духоту, эту белую "постель" с дурацкой наволочкой, под которой невозможно уснуть, потому что я привык к бетонному одеялу. На поезде мне ехать меньше 5 суток.
  А заглянул я в Москву ради Кости. Мне нужно было обговорить с ним все подробности. Только Костя говорил.. Неуверенно. Боялся, тревожился. Ну и он мне отдал оружия. Я их сложил в свой чёрный пакет к остальным. Спросите вы, как меня пропускали контролёры? Поверх всего оружия были уложены пустые консервы. Спрашивают:" что в чёрном мешке?". Я улыбаюсь и говорю:"консервы", раскрываю, и там банки от них. Вот и весь фокус.

В поезде я не вылезал из постели вообще. За исключением был поход в туалет, куда, кстати, я ходил от силы раза 3 за день. Запор. Прекрасно, а таблетки от параличей и прочего я оставил в Лиссабоне. Надеюсь, Нугзару не придёт в голову запить их алкоголем... Хех, а ведь у меня только и снотворное,  нейролептики с  антидепрессантами... И при смешивании алкоголя именно с этими таблетками наступает кома. Откуда я это знаю? В медицинском учился, и по практике.
  Мой режим сна не сбивался. Я всё также ложился в 8 утра и просыпался в 5 вечера. Именно поэтому мои соседи по купе  удивлялись, живой ли я вообще. И вот я как-то сначала проснулся вечером. Весь потный и убитый. Интернета в поезде не было совсем. Ну и потом понял, что у меня уже слишком выпирают рёбра. Это был первый звоночек, что пора бы уже поесть. И я ещё сонный выкарабкался из своей постельный конуры, пытаясь нащупать внизу свой контейнер с завтраком. Но милая девушка помогла мне, подав её. Её звали Катя.
Катя: Эдуард, ваш завтрак. Правда, сейчас уже за 8 вечера.
  8 вечера?! Я проспал лишних 3 часа!? Где я так устал, лёжа на постели?!
Эд: благодарю, Кат... Екатер.. Екатерина. А ваш парень не против, ну то есть... Он не ревнует, что Вы проявляете мне столько заботы. Ой, ну то есть внима- внимания?
Катя: ох, Кирилл совсем не ревнивый. Вообще-то это он просил Вам помогать. Говорит:"видишь, человек еле ходит? С пакетом каким-то чёрным ещё. А его голос? Голос слышала? Он же выдавливает из себя слова и то так хрипло."
  И я в правду почти разучился разговаривать. Заставить себя говорить стало реально сложно, а если и получалось, то с запинками и долгими паузами. Я стал раскрывать контейнер.
Эд: д-да, я слегка боле- заболел. Голос, то есть горло бол-болит и режет. Ну да, режет. Ещё раз благ- ой, ну то есть спасибо.
  Я отложил ещё теплую запеканку, и влез в толстовку. Всё же мама отдала мне полшкафа отца, и я прихватил с собой одну из его чёрных толстовок. Но я влез, не только потому что на меня дует кондиционер, но и из-за шрамов. Нельзя заставлять волноваться эту пару.
При виде запеканки у меня прорезался сильный голод. Я слишком хотел есть. А запеканка слишком быстро закончилась. Творог он и в запеканке творог. Я снова захотел сырников. Я снова захотел к Нугзару. Подавив стон от тоски, я всё же слез со своей полки. Ох, я спал в носках...
"Если ты спишь в носках, я не удивлюсь. Твоё тело буквально говорит об этом."
  Сейчас была остановка. Нацепив тряпочные тапочки, я двинулся к туалету. Ныло всё тело. Даже внутри. После своих дел, я умылся. Если в психушке я выглядел, как наркоман, то сейчас (без Херейда) я выглядел, как наркоман, у которого ломка. 
"У меня есть наркотик тяжелее мефедрона. И имя ему Нугзар Гибадуллин". 

  Остановка длилась 30 минут, поэтому чтобы не сойти с ума окончательно, я выбрался на улицу. Солнышка не было, поэтому я остался без витамина D. Я остался грустным. На платформе ходили люди, все русские и только несколько иностранцев. Я отвык от этого. Не сказать, что я скучал. Всё же когда противые дети или же чьи-то тупые родители кричат на всю маршрутку или улицу о своих проблемах, и ты уже знаешь
этих людей больше, чем себя, то... ты благодарен, что не понимаешь иностранного языка. Как и сейчас. На платформе стояла чья-то девочка с мамой за руку, и показывала в самый вниз. Она кричала:"мама, мама! Там птички! Птички улетайте, сейчас поезд поедет и по вам проедется!". Но, как я заметил, её мама просто тупила в телефон, отвечая сухое:"ага." Я попивал свой американо и уже пожалел, что вышел. Во-первых, сердце бешено колотилось после кофе. Во-вторых, люди. В-третьих, я невольно вспомнил случай в аэропорту. Самолёт отлетал, и вместе с ним поднялась стая птичек. И вместо того, чтобы весь полёт, например, спать, я переживал, не попали ли птицы в турбины. Ведь... Они же пытались спастись от смерти, они хотели улететь, но страшные лопасти могли их засосать. И это так пугало... как мясорубка. Звери же не могут совершить суицид?.. Хех, значит я всё же не псина. Но птицы же остались у самолёта..  У них не было паники, они намеренно остались у турбин. Значит, птицы способны на суицид? Ну да, учёные до сих пор разгадывают причины суицида птиц. Например, лебеди отказываются от еды, а страусы разбивают себе голову, когда остаются одни. Одни, как Нугзар в Лиссабоне... Значит, мы с Нугзаром всё же птицы. А значит, концовка сказки возможна.
"И повеселись в один день".
  И ещё на платформе вспомнилось, как Наташа кричала у электрички про тараканов, а Херейд держал её за руку.

Ночью мне не спалось вообще. Я потупил в телефон и потом решил вернуться к своим подработкам. Монтаж, статьи. А в наушнике играл рок 20T0KENS. Но когда занятие стало нудным, а слова превращались в набор букв, глаза начали слипаться. По-моему, это было 5 часов ночи или уже утра. Я уснул, и проснулся от детского плача за стенкой. Телефон до сих пор светился, и я подремал меньше полчаса. И мне снова приснился какой-то ужас, вроде птиц, которые увязли в болоте. Как забавно, что я словил дежавю из психушки.
"Сбежим?"
Только я уже никогда не отказался бы. В тоскливых мыслях про Нугзара, я вынул из кармана браслет. Он уже совсем не неоновый, и уже совсем не светится, но я так берёг его...
"Ну я же выбил тебе приз, как и обещал!"
  Берёг. Как и камень. С набережной. Где наш замок из песка. И краб Артурчик.
"Теперь я всегда буду с тобой".
  Я тихо всхлипнул, на глазах появилась влага. Я не мог нормально плакать. Только глаза щипало. Ужасно щипало. Глаза щипет из-за адреналина или же повышенного стресса. Сжав браслет, словно тёплую ручку Нугзара, я зажмурился. Вагон качало, качало. А я всё не мог уснуть. Качало, словно волны. Надеюсь, он не пошёл топиться. Я же его просил... Хотя сколько и он меня просил. Накрывшись простынёй ради кого-то уюта, я снова включил телефон, продолжая работать. И сжимал браслет, пытаясь ощутить там живой пульс. Такой же живой, когда мы сели в самолёт и полетели в Лиссабон. Когда я думал, как птицы научились летать, а не как остались в турбинах.