Спаянная золотом чаша покоится на дне горной реки

Снег на тропе из скользких камней встречался все реже, чем ближе они приближались к озеру, окутанному паром. Оно скрывалось среди бамбуковой рощи, незаметное людскому взгляду.

— Говорю же, не полезу я в воду! — возмущался во весь голос Шень Хонг, и все же шел впереди Лань Чанши, что не оставлял путей к отступлению. А он пытался отступить, и не один раз.

— Шицзунь не выносит грязь. Если не я, то он сам затащит тебя в воду. Я бы так не рисковал. Господин Хей Тинь взял под контроль водную технику, и кто знает, что может сделать маленькая капля упавшая за твой воротник.

Шень Хонг вздрогнул, когда холодок прошелся по его спине, будто ледяная капля росы упала с листа бамбука.

— И вовсе я не грязный, — настоял Шень Хонг даже тогда, когда было уже поздно. Горячий источник раскинулся перед ними островком жизни, как простилается оазис в пустыне. На смену холоду горы Шан Хуаньинь пришел жар, от которого багровым воспылали щеки. Шень Хонг недоверчиво поежился и оглянулся по сторонам.

— Ты точно уверен, что тут нас никто не увидит?

— Может только пара неспокойных духов, но нечисть ты не интересуешь.

— Они просто рассыпаются в страхе передо мной, только и всего, — Шень Хонг скинул верхние одежды, что скрывали раскаленную жаром демоническую метку, и так и остался стоять, с опаской поглядывая на воду, пока холодные руки Лань Чанши не толкнули его прямо в источник. Капли разбрызгались по всей округе, не успел адепт даже воскликнуть от возмущения. Шень Хонг беспомощно барахтался, хотя вода в озере доходила ему едва ли до пояса. Он наконец поднялся на ноги, найдя опору в скользких камнях на берегу, и глянул на Лань Чанши, как на предателя.

— А ты боялся, — произнес адепт и зашел в воду вслед за ним, оставляя на берегу одежды.

— Неправда! — воскликнул Шень Хонг, хотя сам не отходил от камней, словно держась за землю он оставался как можно дальше от воды. В отличие от ледяного озера, куда затянул его демон, вода в источнике была огненно-горячей, и он сам растворился в ней. Жар проклятой метки слился с жаром распаленных камней, тогда как легкие наполнял свежий воздух, колющий горло холодом. Шень Хонг расслабленно выдохнул и погрузился в воду по самые плечи. Его темные волосы растеклись узором паутины, и краска стала растворяться в воде, словно сажа. Под чернотой пробивались огненно-рыжие пряди, что стелились по его плечам, как бы адепт не пытался скрыть их от чужого взгляда.

— Ты и в Лань-Лу продолжишь скрывать свой... облик? Это не та школа, что порицает особенности.

Шень Хонг подобрал под себя ноги и обнял их руками, сложив голову на колени. Если бы была возможность стать еще меньше, он бы с радостью воспользовался ей.

— Думаю, ваш учитель примет любую особенность, но точно не ученика-демона. Есть ли среди вас такие?

Лань Чанши задумался, опустив взгляд на сбитые от тренировок ногти, после спрятав их в кулаке.

— Людям не нужно многого, чтобы оклеветать кого-то демоном. В свое время такое имя получил и Цюаньню, — воин поджал губы, но не изменил тон своего голоса. — И ты не демон. Ты проклят.

— Да, — отрешенно произнес Шень Хонг и впился ногтями в кожу, — я проклят.

Как бы он не пытался, он не смоет бросающийся в глаза огненный цвет волос, не очистит усыпанную веснушками до самых колен кожу, и, как бы ни пытался, не избавится от метки, что отравляет каждую секунду его существования. Его отец нашел способ обмануть тысячелетнее проклятье и провел древнего демона, заставив переселиться в тело новорожденного Шень Фенсиня. Но как? Хотя, какое это имеет значение. Он бы никогда не повторил столь никчемный и трусливый поступок, как его отец.

— Лань Чанши, — обратился он спустя долгие минуты молчания, — это может прозвучать странно, но я чувствую, что демоны боятся этих мест вовсе не из-за защитных талисманов, — Шень Хонг повременил, в сомнениях, стоит ли ему говорить большее. Где-то пролегает грань, которую адепт горных вод не будет готов принять, — Я видел странный сон, не как те, что я вижу обычно. Он был похож на,... — он запнулся, и поморщился, пытаясь восстановить в памяти обрывки видения, — на воспоминание? Я не могу объяснить этого, но я...демон, то есть, проклятие, оно видело это раньше. Я точно знаю.

— Что именно ты видел?

— Я проснулся в холодном месте, где пахло металлом и кровью. Я помню не так много, но что метка горела как никогда прежде. И я чувствовал страх. Демоны не должны чувствовать страх, гэгэ. Потом, кто-то приблизился ко мне. Два серебряных глаза, как лезвие меча. Он сказал мне, — Шень Хонг прошелся ногтями по груди, как будто хотел выхватить и запечатать бьющееся в ужасе сердце. Страх перед смертью настиг его, бессмертое проклятье, и он ничего не мог поделать, кроме как умалчивать его комом в горле, — он сказал мне...что у каждого демона есть свое предназначение. И мое...умереть.

Лань Чанши сохранял молчание, заглушая вибрирующую тревогу в груди лишь сведенными в напряжении руками. Он боялся этого больше всего. Шень Хонгу может грозить опасность, а он должен быть рядом, чтобы ее предотвратить.

— Скажи, гэгэ, — обратился к нему адепт, — что случилось на горе Шан-Хуаньинь, что ее покинули демоны?

— Дело вовсе не в горе, — начал Лань Чанши. — а в её прошлом хозяине. Хей Лишу, получивший от демонов имя Туфу. Он... излавливал их. Я бы сказал, что подходил к этому избирательно, выбирая сильнейших, а после изучал в своих целях. Он пропал лет двадцать назад, и до сих пор никто не нашел даже останков его тела. Некоторые считают его живым. Но демоны все ещё обходят стороной гору Шан-Хуаньинь.

— Туфу... — пробормотал себе под нос Шень Хонг, пытаясь понять, какие эмоции вызывает это имя. Он поморщился, сквозь боль цепляясь за обрывки мыслей, — Туфу...двадцать лет...эпоха жемчуга, — его мысли оборвались спазмом от позвоночника к голове, и Шень Хонг прошипел, — Хей Лишу...не отец ли господина Хей Тиня?

— Именно он. После исчезновения Хей Лишу шицзуня посадили под стражу, намереваясь казнить из-за подозрений в убийстве и заговоре.

***

Пелена смертности нависла над горной вершиной тяжелым утренним туманом, и ничто не смело потревожить тишину, как смерть приходит в молчании. Он сидел на ступенях своего дома в беспечности птицы, в небе — вспорхнув над всем живым, не было той силы, кроме его собственной воли, что склонит его к земле. Хей Тинь покачивал винную чашу гу в руке и не спешил делать первый глоток, ожидая, чтобы вкусить сладость нектара в нужное время.

Вдали, на тропе, ведущей к вершине Шан Хуаньинь, разразился гром металлических доспехов и грохот лезвий десятков мечей. Хей Тинь ждал их, как ждет палач осужденных на казнь, зная, что и на его шею найдется подходящий клинок.

— Весна уходит, когда падают вишни, — шепчет Хей Тинь кристалльным голосом, — бабочки блаженно порхают парами. В моей обители на западе на луну плачет соловей. Опечаленно сворачиваю императорский свиток и поднимаю шелковый занавес. В одиночество впадает пустынный переулок, неясна листва. Поднимается туман...

Он тоскливо глядит на прочтенные строки, что обрываются под его взглядом. Армия, пришедшая за ним, уже окружила его родной дом, его обитель, место, что держало его ледяными цепями, оставаясь единственным на земле краем, что приносил покой. Во главе войска заклинателей стоял глава школы Лю Оу, тот, что еще недавно насмехался, считая, что столь неприметный ученик неспособен добыть победу на соревновании школ. И вот, он пришел к нему не как к равному — больше, как к сопернику. По правую руку от него Шень Ксянь, предатель, которого он должен был звать учителем. Но больше не придется.

— Как жаль, — молвит он, — что достопочтенный Ли Юй не успел дописать последние строки перед тем, как был низвержен с императорского трона и взят в плен. К счастью для меня, я не стану писать стихи во время осады.

— Значит, ты знаешь, для чего мы пришли, — Хуай Тяньши призывает оружие решительным жестом и направляет на него зубчатое копье в предупреждении, — Хей Лишу отвернулся от заклинательского мира. Он использовал ужас людей перед демонами, чтобы породить хаос восстания. Кровь погибших на его руках, и ты, Хей Тинь, понесешь наказание вместе с ним. У нас достаточно сведений твоего соучастия, чтобы лишить вас голов.

Хей Тинь склонил голову, скучающе глядя на главу Лю Оу. Интересно, каким будет новый император? Чем ознаменуется следующая династия? В его глазах он видел торжество, а значит, план Хуай Тяньши уже удался. Он был наследником идей своей школы, что последовательно возвращает себе былую славу. Рассвет за рассветом, жемчужина за жемчужиной, пока не останется никого, кто осмелился бы быть равным с ним. Понимает ли Шень Ксянь, что сама мысль о совете пяти школ претит Хуай Тяньши? Если боги будут благосклонны к Лю Оу, через несколько столетий от Лань-Хонсе не останется и следа.

— Отвечай, где скрывается Туфу, — прогремел Шень Ксянь, готовый в любой момент призвать свой меч.

— Какие же сведения у вас имеются? — уточнил Хей Тинь по-родительски мягким голосом, проигнорировав бывшего учителя, не удостоив того даже взглядом. — Могу предположить, что истинная цель не восстановление справедливости в этих краях, а поиск чего-то...иного?

Хуай Тяньши усмехнулся в ответ на такую проницательность молодого заклинателя.

— Совсем скоро тебе и твоему отцу не придется беспокоиться об этом, — заклинатель взмахнул рукой, указывая острием гарпуноподобного копья на Хей Тиня, — взять его живым!

Грохочущая металлом мечей заклинательская армия в алых одеждах ринулась в бой, к которому их готовили всю жизнь. Защитить честь императора уходящей династии и еще не наступившей было их призванием, исполнением клятвы, которую адепты Лань-Хонсе давали при посвящении в воины. Хей Тинь даже не шелохнулся, обрисовав пальцем прошитый переплет сборника. Когда-то и он был таким. Нет, он мог стать таким, если бы не освободился от оков учительства Шень Ксяня.

— Должно быть, вы забыли, — Хей Тинь сложил пальцы одной руки направляющей стрелой, что взмыла в воздух, — что гора Шан-Хуаньинь остается в подчинении рода Хей.

Десятки водных лезвий прорвались через землю стремительным потоком, когда покорная луне стихия стала безжалостным оружием в руках Хей Тиня. Вода пронзила насквозь железные доспехи, мышцы и кости адептов, что замерли в мгновение смерти. Их гибель не нарушила тишину пика Шан-Хуаньинь, но крик Шень Ксяня, что выскалился на него с ужасом в глазах. Он готовил адептов к неминуемой смерти, но сейчас глядел на то, как последнее дыхание облаком пара срывается с их уст, унесенное им же взрощенным адептом.

— Ах ты сукин сын! — меч Бисуй кровавой чернотой и тяжелой ношей ложится ему в руку, когда глава Лань-Хонсе срывается с места, не дождавшись приказа.

Хей Тинь опрокидывает в себя порядком остывшее вино, но невзирая на это, ощущая, как огонь разгорается в его груди. Мгновение, и заклинатель срывается с места, призывая в руку меч. Но он не бежит от опасности, только на встречу к ней, а точнее к нему.

Шень Ксянь замедлил бег. Его хватка ослабла, когда Хей Тинь без всяких сомнений ринулся навстречу смертоносному мечу. Шень Ксянь рычит, скалит зубы в гневе на самого себя, сжимает рукоять до боли, когда Бисуй растворяется в его руках, не успел он занести последний удар. Встречаясь с лезвием меча Митань, одной рукой он меняет направление меча, марая пальцы в собственной крови, другой же перехватывает свободную кисть Хей Тиня. Так Шень Ксянь замирает, тяжело дыша, и встречается с серебряными глазами бывшего адепта, готовый отследить мимолетное изменение его взгляда.

— Сдавайся, Хей Тинь. Тебе некуда отступать.

— Верно, — голос, подобный шороху листьев, опавших с пожелтевших крон, украсил слабую улыбку. Хей Тинь смотрит на зудящее от боли запястье, а после возвращает колющий металлом взгляд на Шень Ксяня. — но у меня есть возможность... вернуться, учитель?

Брови Шень Ксяня вздрогнули на переносице, будто его пронзили мечом, но это всего лишь слова Хей Тиня. Он прекрасно знал, что он лжет, что желает лишь выгоды и скажет что угодно, чтобы добить его следующим словом. Но разве мог он противиться этому? Разве мог он, после всей боли, что принес его ученик, что-либо сделать с собой, кроме как посмотреть ему в глаза и сказать:

— Да, — голос Шень Ксяня надломился, — это последний шанс, Хей Тинь. Пойдем домой.

Лицо его ученика не меняет эмоцию: в нем нет счастья, печали, или даже злости, лишь одна маска отстраненного умиротворения.

— Мне жаль, что я ушёл, — произнёс властитель горных вод, поднимая лицо к небесам, словно старался сдержать слезы. — ушел и не добил тебя раньше.

Свист был первым, что донеслось до чуткого слуха заклинателя, а после удар водных шипов обрушился с неба, сначала пригвоздил накидку Шень Ксяня к земле, а уж после тысячью игл пронзили тело. Митань вновь возникает в изящной кисти, вовсе не нежным жестом прислонившись к шее некогда учителя.

— Бешеных собак убивают, проникни они в чужой дом. Шан-Хуаньинь мой, а вы здесь лишь больные псины.

— Как и ожидалось, — рассмеялся Хуай Тяньши, прерывая их беседу, — ты не способен на что-то повлиять, Шень Ксянь. Позволь мне взять дело в свои руки.

Хуай Тяньши развернулся к оставшимся заклинателям — несколько десятков адептов из разных школ, в том числе и Лю Оу. Перед ним стояли те, кто выжил при восхождении на гору, слабых и сломленных он оставил позади. Они не помогут ему при построении нового порядка.

— Отправляйтесь в бой и одолейте его, или зря боги наградили нас золотым сердцем.

Хуай Тяньши шагнул навстречу Хей Тиню, поведя за собой войско адептов, что ринулись впереди него. Нет шансов, что он проиграет эту битву. Все предрешено небесами, и его план уже пришел в действие. Эпоха сменяет себя, он лишь ускоряет течение ветров времени.

— Все дороги ведут к твоей погибели, сын палача.

Войско окружило его и устремило мечи на Хей Тиня. Должен найтись тот, кто нанесет удар первым, должен найтись достойный. Копье Хуай Тяньши путеводной звездой устремляется в Хей Тиня. Невидимые капли воды, растворенные в стелющемся тумане, собираются перед ним прочной ледяной стеной. Воспользовавшись секундной потерей бдительности, адепты, что стояли за его спиной, ринулись в бой. В тот же миг, стена рассыпалась на миллионы капель, из них сформировались лезвия, что полетели в адептов, отрезая головы. Они не успели закричать в страхе перед смертью.

— Не смотрите на погибших! — прокричал во все горло Хуай Тяньши, призывая в руку копье, — он такой же смертный, как и мы!

Водные лезвия один за другим летели вслед за указателем кончиков его пальцев, уроборосом окружив фигуру, восходящую по каплям замершим в тумане, как по ступенькам к храму. Хей Тинь протягивает руку, направляя к нападающему заклинателю, и наблюдает, как водные клинки поочередно разрезают некогда крепкое тело.

— Хей Тинь, — прохрипел Шень Ксянь, прижимая ладонь к раненому горлу, куда тонкой иглой впилось ледяное лезвие. Всего одно слово перед тем, как сознание покинет его, — Слева.

Лезвие Митань отразило удар со спины, и, описав серп луны в воздухе, вернулось к вражескому заклинателю, нанося ранение, что протянулось от плеча до ребра, когда адепт школы Лю Оу выронил меч, прижимая ладони к пролившейся крови.

— Достаточно, — снисходительно произнес Хуай Тяньши, переступая через тело павшего Шень Ксяня. — Впечатляюще, очень впечатляюще, как для смертного.

Он перехватывает копье в другую руку, вонзая его в спину раненного адепта Лю Оу, что шепотом просил о помощи. Ранение слишком глубокое. Он не успеет найти желанную подмогу тут, в горах. Дрожащая рука, что тянулась к учителю, упала на холодную землю.

— Но я могу показать тебе то, на что способен человек, что сблизился с богами.

Хуай Тяньши убрал пряди волос за ухо, проливая свет на черный, как ночь, жемчуг, закованный в металл.

Все произошло в один момент. Сначала небеса склонили Хей Тиня к земле под своей тяжестью. Дыхание оборвалось на вдохе, и он вобрал в себя скребущую горло пустоту. Губы пересохли, не успевшие собраться в капли слезы испарились, и боль впилась в глаза тысячей игл, заливая глаза кровью лопнувших капилляров. Стало так холодно. Холоднее, чем любая из пережитых зим, чем дыхание смерти, что слышалось ему в битвах, ведь тогда его тело все еще источало тепло, утверждающее жизнь. Стало так больно. Кровь в его жилах замерла, узоры вен на кисти руки разбухли, а голова разрывалась тяжелыми ударами гонга. Всего один миг.

— Узнаешь эту маленькую диковинку? Подобную той, что ты нашел на дне осушенного озера. Мы сделали из нее прекрасный подарок для императора.

Хей Тинь лежал на ледяной земле, впиваясь ногтями в осушенную почву с умерщвленными растениями. Все они склонились под тяжестью Небес. Хуай Тяньши опустился на одно колено, наклонив голову, чтобы рассмотреть лицо Хей Тиня. Наконец, он видел в его глазах благоговейный ужас перед силой Небес.

— Предметы, значимые для божества, обладают особой силой в мире смертных. Непостижимой силой. Но я смог обуздать ее. Одна из ста восьми жемчужин Концюэ Яньцина находится в моих руках. К большому несчастью, сын Неба оказался недостоин подарка от божества.

Чем дольше Хуай Тяньши говорил, тем плотнее путы бессмертных обвивали поверженного Хей Тиня. Младший Хей склонил голову, с горечью в горле осознавая свое поражение.

— Время в этом мире течет слишком медленно. А я всего лишь смертный, чтобы оставаться наблюдателем. Совсем скоро мир изменится, Хей Тинь. Но ты уже не станешь его свидетелем.

* * *
Хао Фасинь оглядывался по сторонам, ступая дорогой, которую указал ему Лань Чанши. Тропа вела к небольшой деревянной постройке, из которой уже исходил пар, а сияние свечей освещало бочку, наполненную разогретой водой. Хао Фасинь заглянул внутрь, и, увидев, что никого нет, проскользнул в купальню.

Обычно с этим справлялись слуги. Со всем, вплоть до проверки температуры воды. Он и не задумывался о том, что соли и травы следует добавлять вручную, и что именно благодаря ним вода становится мягче, бархатом касается кожи. Молодой бог зачерпнул ладонью воду в бочке, и она пролилась сквозь пальцы. Ничего особенного.

Кроме того, молодой бог никогда не задумывался о том, насколько сложный и многослойный его повседневный наряд. Ему никогда и не приходилось — слуги выбирали ему наряды, они же украшали волосы золотой заколкой гуань, и наносили алую метку. Хао Фасинь поглядел на мутное отражение в воде, чтобы с горечью осознать, что алый восход, что подтверждал его божественный статус, уже стерся с его лба. В водной глади были едва различимы черты обычного мальчишки.

Теперь ему придется променять одежды из тканей, достойных императора, на простую рабочую форму. Он снимал с пальцев каждое кольцо, одно за другим, поймав себя на мысли, что ощущает себя как никогда раньше обнаженным перед самим собой, как будто лишаясь тяжести украшений он избавлялся от того, за что верующие зовут его богом. Ведь они смотрят на золотую статую, замершую в моменте своей красоты. Хао Фасинь нехотя развязывал пояс, украшенный изысканной подвеской с тяжелой тканью биси, и скидывал с плеч расшитое золотыми птицами одеяние пао. Он неумело развязывал узлы нательного белья чжунъи, будто видел их в первый раз. И, наконец, заколка гуань цзинь, подтверждение его статуса и принадлежности к школе Лань-Хонсе, которую придется заменить на неприметную заколку школы горных вод. Хао Фасинь нехотя потянулся к металлу, доставая шпильку, скрепляющую волосы, и золотые локоны упали на плечи.

Когда же он погрузился в воду, горячую, но не нежную, как купальни в его доме, он вдруг осознал, что остался совершенно один. Он так привык к суете его слуг, к их сплетням, которые, как они предполагали, не дойдут до ушей молодого бога, к музыке, что развлекала его всякий раз, когда Хао Фасинь успевал заскучать, и, наконец, к вездесущему Инь Мо, что безлюдная тишина показалась ему вдруг неестественной. Хао Фасинь поджал колени к себе, обнимая их руками, стараясь тем самым не утратить хотя бы частичку себя, что-то, что напоминало ему о целостности того, кем он является. Богом. Адептом Лань-Хонсе. Хао Фасинь попытался поразмыслить о чем-то еще, но мысль всякий раз ускользала от него. Он сложил две ладони "лодочкой", и склонил голову. Он закрыл глаза, проливая на себя воду, что алмазными каплями замерла на сухих волосах. Если он останется здесь, вспомнит ли кто-то там, внизу, о золотом боге? Тот, кто сидел сейчас тут, отнюдь не был Шень Гуанцзинем, Шень Тайянем, сыном семи основ. Тот, кто сидел сейчас с ним, не благословит никого на удачу.

— Ваши мысли слышны по всей горе Шан-Хуанинь, господин Шень Гуанцзинь.

Появление наставника было таким же тихим, как его голос. Он пробудил Хао Фасиня ото сна, и молодой бог вздрогнул и, опираясь за бортики бочки, посмотрел себе за плечо. Хей Тинь возник за его спиной призраком, замирая со сложенными руками за спиной и мягкой улыбкой.

— Что вы тут делаете? — четко выговаривая каждое слово произнес Фасинь.

— Оцениваю ситуацию. Вы ведь впервые покинули Лань-Хонсе в одиночку?

Хао Фасинь замялся. Не может ведь он рассказать Хей Тиню о своих одиночных вылазках в город, о том, как его нарядили в женский наряд, чтобы провести вечер в игорном доме, как он избегал уединенной медитации, тренируясь с демоном, и, конечно, о том, как воспользовался техникой другого адепта, поставив его жизнь под угрозу. Всем этим он не мог поделиться.

— Да, — Хао Фасинь накрыл свои плечи руками, — я впервые покинул Лань-Хонсе без сопровождения.

— Я говорю о ваших слугах, — словно прочитав мысли бога произнёс Хей Тинь, сокращая расстояние, и легко подхватил золотые пряди в руки. — Сегодня помогу вам я. К сожалению, школа Лань-Лу открыта только для моих учеников.

Хао Фасинь отвел взгляд, позволяя Хей Тиню перебирать пряди золотых волос, омывая их водой.

— Как хорошо, что гора Шан-Хуаньинь стала домом для ваших адептом. Домом, в который они всегда могут вернуться, — тихо промолвил Хао Фасинь.

— Они для меня как дети, — с теплотой в голосе ответил Хей Тинь, разделяя густые волосы на три части и пропуская пряди меж пальцев, — у одного из моих сыновей были такие же шелковые волосы. Бывало, я плел ему косы, прямо как тебе.

Хао Фасинь склонил голову к груди. Пусть у него, как у божества, никогда не было семьи, ему казалось чуждым то, как легко Хей Тинь называет чужого мальчишку своим сыном только лишь потому, что тот взошел на гору. Он вспомнил о Хей Юмао, дочери двух школ. Шахты Хуэй Саньцзуу расположены далеко от столицы и отсечены от простых людей, ни одна дорога не приведет путника к школе металла. А сам Хей Тинь лишь изредка спускается в город. Выходит, родная дочь вряд ли была в доме своего отца? От размышлений его прервал Хей Тинь, что завершил плести косу, что золотой змеей стелилась по плечу Хао Фасиня. Молодой бог поджал губы, предположив, что он должен высказать слова благодарности, но вместо этого просто кивнул.

— Лань-Лу может стать домом и для тебя, Шень Гуанцзинь, — с этими словами, Хао Фасинь почувствовал, как холодная рука легла на его плечо. Повернувшись, он увидел, как Хей Тинь остолбенел со взглядом, полным ужаса.

Мир Хей Тиня погрузился под оглушающую толщу воды. Перед ним выросли колонны, что тянулись до небес и исчезали вдалеке, бескрайние просторы простирались неизмеримо далеко, как море, очерченное горизонтом. Он видел перед собой зал, залитый солнечным светом, но ничто не напоминало о солнце — тут не было места теням и мраку. Он был в самом сердце бесконечно пустого пространства. Все, что его окружало, сосредоточилось на нем. А он даже не мог пошевелиться. Если бы мог? Он бы сжег это место до тла. Перед ним восседали боги и богини Небес, Тянь Ай узнавал эти лица, но теперь они глядели на него с гневом и презрением. Хей Тинь мог назвать имена каждого, кроме...черные глаза, отравленные ненавистью, смотрели прямо на него. Этот бог был ранен – его духовная форма была неисправимо повреждена, яд распространялся от самого сердца, черными змеями обвивал горло. Несмотря на все, он продолжал стоять. Он что-то произнес, обращаясь к собранию богов, и те кивнули головой, принимая во внимание его слова. Взгляд Хей Тиня неизменно замер на оружии в его руках — металлической плети, подобной драконьему хвосту. Сердце Хей Тиня закипело от ненависти, и яд поступил к его горлу, когда он закричал во весь голос, но и этот звук исчез в оглушающей пустоте.

— Не смейте прикасаться ко мне! — золотой бог отдернул его руку, и Хей Тинь вложил одну ладонь в другую, прижимая их, как если бы его кожу обожгло огнем.

— Ты... ничего не знаешь, верно? — Учитель поджал губы, стараясь разглядеть в голубых глазах сами небеса, но они были стеклянно чисты. — Нужно написать Шень Ксяню. Кажется, я не продумал всего.

_________________________________________________________

Название главы отсылает к японской технике кинцуги, когда разбитое керамическое изделие восстанавливают с помощью смолы и металлического (чаще золотого) порошка.

Стих, который зачитывает Хей Тинь - назавершенный стих последнего императора восточной Тан Ли Юя. Ему не посчастливилось стать императором в эпоху, когда царство Тан было уже ослаблено. Хотя он был безответственным правителем, его эпоха ознаменовалась золотой порой поэзии. Его правление только отсрочило, а не избежало неизбежной катастрофы, которая в конце концов пришла в 975 г., когда была взята столица Цзинь-лин. Армия Сун под командованием Цао Пина встретила лишь нерешительное сопротивление. Столица была окружена, но Ли Юй посещал храм и слушал проповедь буддийских монахов; он сочинял стихи в дворцовом саду, когда началось нападение, но прежде чем он успел его закончить, столица пала, и он оказался в плену. Его неоконченное «Цзы» было написано в спешке, и почерк был был неразборчив. Свои лучшие работы он написал в заточении и был отравлен в 978 году.

Подробнее про политику и творчество Ли Юя: https://taiwantoday.tw/news.php?unit=20,20,29,35,35,45&post=26058