Глава 1: Молитва, обращенная к солнцу

В самом сердце Поднебесной, в оживленной столице, что паутиной распростерлась от дворца императора его величали Хао Фасинь. Величали его в песнях, в роскошных статуях, его восхваляли по праздникам и выходным, вечерами после тяжелого труда и по утрам искали его благословения пред алтарем, усыпанном цветами и золотом. Его величали богом. Кто считал его божеством, приносящим удачу, кто — счастье, но все были уверены, что император Шень Лон благословлен небожителем, ступающим среди его народа.

В тот день, что начался раньше обычного, пробудило далеко не рассветное солнце, а суетливые слуги, что поспешили привести еще сонного Хао Фасиня в опрятный вид. Он еще не успел пробудиться, а золотые локоны уже бережно расчесывали, а тяжелые ткани пришли на смену легкому ночному халату.

— Отчего парадная одежда? — впервые за полтора часа подал голос Хао Фасинь, ощущая, как прядки волос собирают в крепкий пучок, закрепляя металлическим украшением с отлитыми цветами на нем, а остальную часть пустили струиться солнечными лучами по плечам и спине.

— Господин Хао Фасинь, сегодня на службу императору поступают воины уважаемых семей. Молодые заклинатели ждут Вашего благословения. Вы также будете присутствовать на церемонии клятвы императору.

Мальчик ничего не ответил, только моргнул в знак согласия, когда слуги подхватили кисть, начиная нежно вести линии, словно по драгоценному полотну, украшая и без того прекрасному юноше глаза, легко касаясь чуть приоткрытых губ.

— Господин Хао Фасинь желает помедитировать в одиночестве? — юноша кивнул и остался один в большой комнате, освещаемой приглушенным светом за бумажными раздвижными дверьми.

На небесах сгущались серые тучи, полностью скрывая солнечные лучи. Хао Фасинь прикрыл глаза, принимая удобное для себя положение, и вдохнул полной грудью — впервые с момента пробуждения. Он наконец смог расслабить губы, что боялись проронить и звук.

— Не желает ли господин Хао Фасинь? Не будет ли так любезен господин Хао Фасинь?.. — за окнами послышался монотонный спокойный голос. Темная фигура заслонила собой свет, а после раскрыла себя. Юный бог вздрогнул, но с места не сдвинулся, продолжая делать вид, будто медитирует. Он сложил руки в молитве, и ладони его замерли на уровне солнечного сплетения.

— Никогда не задумывался... Кому может молиться божество? — тот не стал продолжать фразу, замечая мимолетное изменение в лице молодого бога.

Беловолосый и светлолицый юноша совсем не вписывался в свое окружение. Пусть он и был сдержан в мимике настолько, насколько это вообще было возможно, пусть и умел молчать тогда, когда нужно, однако порыв его мыслей удержать было невозможно. Пусть он в жизни не сделал лишнего движения, и, казалось, его манеры были доведены до совершенства, в словах он был распущен и смел.

— Лао... господин Юэйлянь Хайци не будет так добр не заслонять солнечный свет? — Фасинь поморщился, однако тут же принудил себя расслабиться.

— Ты это называешь солнечным светом? Неужели божество не может на свою же церемонию разогнать тучи? — язвительно произнес Лао Шу.

— Божество не имеет права вмешиваться в естественную суть вещей. Мы должны пребывать в гармонии с природой, все без исключения, даже боги. Небеса благословят нас солнечными лучами, если мы того заслужили своими благочестивыми деяниями, — терпеливо ответил Фасинь.

— Заучиваешь местную Библию?

— Лао Шу! — ворвалась толпа слуг в комнату, прогоняя метелками и всеми подручными средствами, но все, что они увидели - край белого хвоста.

— Опять дурит голову юному господину Шень Гуанцзиню! — молодой парень, кажется, и не заметил, как именно ему пытались навредить, только смиренно улыбнулся и, раскрыв расшитый золотом веер, спрятал за ним светлую улыбку.

— Все в порядке. Давайте проследуем к храму.

***

Храмов и статуй Хао Фасиню было великое множество по всей стране, но все они меркли в сравнении с единственным храмом, куда являлся лично сам молодой бог. Дорога к нему являла собой аккуратно вымощенную лестницу, которая соединяла несколько крупных городских троп, а сам же храм возвышался даже над императорским дворцом. Однако главной ценностью сердца страны можно было считать поистине роскошную золотую статую Хао Фасиня, что старалась светом затмить собой солнце на небе. Божество замерло, обращая свой взор на город и руками тянулось к нему же, окаменев в вечном благословении всех его жителей.

Фасинь, ступив на священную территорию, подошел к собственному алтарю, будто в первый раз глядя на портрет, расписанный розовыми цветами, и изящную статую со струящимися тканями, подле которой лежали подношения в виде угощений, золотых монет и даже кусочков золота.

К храму приближался воин в церемониальных одеждах своей школы — синие ткани, расшитые волнами, над которыми проносились изящные цапли. Он ступал уверенными, отточенными шагами, будто всю свою жизнь готовился к этому самому дню.

Хао Фасинь медленно повернулся, шаг за шагом сокращая между ними расстояние. Еще шаг — и первый луч показывается из-за туч, падая на бледную ножку. Второй шаг — солнце освещает обращенные к нему руки, третий — нежно касается щек, золотом заливает ресницы, и вот уже вся его фигура охвачена золотым светом, словно небеса решили приоткрыться лишь для него одного. Он складывает ладони вместе и, хоть и не обязан, поклоняется ему в приветствии, пряча глаза за светлыми ресницами.

— Добро пожаловать в храм, даоши.

Юноша подцепляет налитую соком гроздь светлого винограда и, приоткрывая один глаз, глядит на воина, что становится на колени перед алтарем в молитвенной позе. Он наблюдает. Ягода на его языке постепенно теряет свой сок.

— Этот даоши может искать благословение непосредственно у Хао Фасиня, если того пожелает, — Хао Фасинь переплывает на алтарь, охватываемый светом бесчисленных свечей. Он присаживается на деревянный столик, покрытый узорчатой тканью, и ноги едва ли касаются пола, отчего цепочки звенят при каждом движении.

— Говорят, Хао Фасинь может принести удачу в бою... — он позволяет себе смелость, о которой в тот момент даже не думает. Он забывается, теряется. В храме лишь они двое, даже небеса скрылись за тучами, оставляя их наедине. И потому он позволяет себе эту смелость — тянется тонкой ладонью в золотых перстнях к светлой коже воина. — Может... принести счастье в семейной жизни, поможет снискать уважение и почтение, — он опускается к шее, тонким пальцем ведет снизу вверх, задевая выпирающий кадык, словно кистью по полотну, и поднимается к подбородку. 

— Чего же желаете Вы? — юноша пальцем касается розовых, слегка влажных губ, а после отводит руку, прерывая связь между ними, что натянулась, словно алая нить. Хао Фасинь раскрывает веер, пряча свою довольную улыбку за тонкой преградой.

***

Жизнь божества полна непредвиденных трудностей и запретов, о которых, может, и не напишут ни в одном писании, но точно напомнят десяток раз на день. И хотя Хао Фасинь в некоторых вопросах был выше императора, масштабы ограничений были соответствующими.

— Юному богу не позволено совершать одиночные прогулки за пределы территории храма, — говорили ему слуги, скрывая белесую кожу под многочисленными слоями одежд.

— Юному божеству не разрешается проявлять симпатию или интерес к кому-либо из верующих, — говорили ему изо дня в день, чуть только замечали, как взгляд Фасиня падает на прохожих.

— Господин Хао Фасинь, Вам не следует касаться кого-либо из Ваших верующих. Простые люди полны скверны, способной запятнать юного бога, — говорили ему, рисуя алой краской солнце меж светлых бровей.

И Хао Фасинь верил этому, пряча тонкие пальцы в рукавах светлых одежд. Он покорно прислушивался к советам, не желая опорочить свое имя, а потому ни разу его пальцы не касались другого человека. Ни разу. До этого дня.

Он отдергивает пальцы, будто от раскаленного металла. Его словно окунули в ледяную воду, заставив опомниться, и Фасинь медленно опускает взгляд на светлую ладонь, все еще чувствуя тепло чужого тела и удары пульса, что вибрацией отдавались на коже. Это ощущение понемногу ускользает вместе с порывом ветра, который унес с собой это эфемерное чувство.

***

— Вас. Я желаю Вас, Дянься, — юноша поднял голубые глаза на воина, что все еще стоял перед ним, припав коленями к холодному полу. Он, словно завидев дикого зверя в нем, попятился, опираясь на собственную статую, что превышала его рост в несколько раз, и проскользнул за нее, скрываясь за каменными тканями.

— Пока что... — дыхание сбилось. Обычно абсолютно спокойный и миролюбивый Хао Фасинь, что мог лишь приподнять губы в слабой доброжелательной улыбке, теперь приоткрыл уста, позволяя шумному дыханию заполнить холодное помещение храма.

Он сложил руки, чуть опуская голову — так, что за холодной статуей виднелись спадающие золотые локоны.

— Ваш Дянься не может воплотить в жизнь это желание, однако... —он выступает из-за статуи. — Хао Фасинь будет покровительствовать этому даоши на его жизненном пути.

И он склонился перед ним, золотыми волнами касаясь военного облачения юноши, молясь, чтобы тот не поднял взгляд, потому как щеки мальчишки залились цветом спелых персиков.

— Прошу простить мою дерзость, господин, — юноша сводит руки в замок, кланяясь Хао Фасиню. Жжение кожи достигло предела того пожара, что разыгрался в груди. Глаза колет, хотя, казалось, тучи спрятали солнце, но вот оно здесь, замерло пред ним. Воин забыл о своём долге, о речи, что заучивал многие дни. Воин нарушил свой идеал, предал императора одним единственным желанием — искренним, совершенным. Он старался как можно ниже преклонить голову, но сорвал свой взгляд на слабой улыбке бога, что через секунду скрылась за ажурным веером.

Он не мог не думать о том самом воине, хотя после него в храм приходили еще сотни заклинателей и заклинательниц, готовых пройти посвящение — все они повторяли заученную речь, одинаковую молитву, все они желали долгих лет императору, защиты небес в бою, богатств. Хао Фасинь изредка ловил на себе взгляды юношей, обращенные совсем не к богу. Их голос дрожал, они не спешили преклоняться, а пальцы то и дело тянулись к подолу одежд юноши, желая хотя бы ощутить под пальцами ткань, принадлежавшую юноше. После они сменялись сухими заученными речами иных заклинателей, пока наконец к храму не подошли слуги, готовые сообщить о том, что церемония вот-вот начнется.