Глава 42. Восхождение на гору Шан Хуаньинь. Часть вторая

Он не говорил им. Не говорил, что не повстречал никаких демонов, и о том, как стало больно дышать с момента, когда он ступил на территорию горы Шан Хуаньинь. Не говорил, что слышал духов в этих землях. И не сказал им о том, что кровь застыла в его жилах, едва он услышал их заветное желание.

Лань Чанши подбежал к младшему адепту и замер, меч Фасинь, дрогнул в его руках и упал на землю. Адепт опустился на колени и склонился над телом Шень Хонга. Тот свернулся пополам, так, словно уподоблялся раковине улитки, так, словно хотел провалиться под землю. Он казался маленьким на тверди земли, бледным среди грязных снегов. Одной рукой он царапал землю, стирая пальцы о камни. Кожа стерта до мяса и ногти изломаны, как если бы ложно похороненный царапал крышку своего гроба в надежде выбраться. Второй рукой он терзал себя. Ногти впились в кожу на щеке, оставляя кровавые потеки, рвали плоть, как нещадно обращается хищник со своей, уже мертвой добычей, не жалея смерти. Шень Хонг сделал судорожный вдох, но не успел он перехватить дыхание, как тут же вцепился себе в горло, и вдох стал сиплым хрипом сквозь мертвую хватку, и он задыхался в хлюпанье собственных слез.

— Шень Хонг! А-Хонг, успокойся. Кто это сделал? Что произошло?! — Лань Чанши выхватил дрожащие запястья Шень Хонга и пригвоздил их к земле.

От этого адепту пришлось повернуть голову и встретиться со взглядом Лань Чанши. Его собственные зеленые глаза налились кровью, капилляры полопались в один миг, словно у одержимого. Он и был одержим.

— Твоя демоническая метка. — Тихо произнес Хао Фасинь, поравнявшись с ними, — борется с энергией этих мест.

Лань Чанши в удивлении повернулся к нему и тихо спросил:

— Вы знаете?

Хао Фасинь только кивнул. Он знал обо всем, что происходило в стенах Лань-Хонсе, но никогда не говорил о том, что ведал.

Воин был терпелив, сдерживая рвущегося в бой Шень Хонга. Уткнув его лицо в свое плечо, Лань Чанши поместил ладони на его плечи, и горячую кожу обжег холод, что исходил от его рук. Измятые одежды покрылись утренним инеем, тонким слоем льда, что так легко повредить.

— В Лань-Хонсе я поступал так всякий раз, когда боль становилась слишком сильной.
Хао Фасинь усмехнулся. Что может Лань-Чанши, всего лишь человек, поделать с древним проклятием, истоки которого утрачены даже на словах?

— Сейчас это не поможет, — Хао Фасинь поджал губы в сочувствии, наблюдая, как одержимый меткой Шень Хонг бьется в агонии, пытаясь дотянуться до своих плеч.

— Это облегчает его боль.

— Господин Хей Тинь воистину жесток, — тихо усмехнулся молодой бог. — Или он не осведомлен, кто такой Шень Хонг?

Лань Чанши молча поднимает адепта, не отнимая рук с его спины. Ученик Лань-Хонсе покорился холоду, прикрыл глаза, вздрагивая в бреду.

— Дальше я его понесу.

— Разве это не означает, что Шень Хонг недостоин обучения в Лань-Лу?

— Нет. Шицзунь настаивал именно на его обучении.

Хей Тинь поставил обучение сына Шень Ксяня выше, чем обучение золотого бога? Он бы расценил такое решение по меньшей мере как глупость, по большей — как невежество, но не позволил произнести эту мысль вслух. Пусть на горе Шан Хуаньинь не чтили ни единого бога, он уважал Хей Тиня как учителя.

Лань Чанши не соврал и вернулся к тропе с младшим адептом на плече. От дополнительного груза его темп не убавился.

— Солнце меркнет, — спустя некоторое время окликнул его Хао Фасинь. Золотой закат, такой знакомый ему, выглядел совсем иначе, когда склонялся не к крышам домов, а исчезал в острых горных камнях, очерчивая склоны тонким узором.

— Нужно сделать привал, — отвечал Лань Чанши, — ночью слишком опасно подниматься. И температура опускается. Вы можете замерзнуть.

Для Лань Чанши холод давно не был проблемой. Это то, чему учатся адепты Лань-Лу в первую очередь — еще при подъеме на гору Шан Хуаньинь. Выдерживать низкие температуры в той среде, где хищники безуспешно ищут себе добычу, купаться в ледяных водах горных рек, замедлять свое сердцебиение и дышать реже, чем в низине — все это было частью подготовки адепта к выживанию в критических условиях.

Хао Фасинь же не мог не замечать, как немеют его руки, и как синеют кончики пальцев. Как до боли тяжело становится передвигать ноги, а с каждым шагом ветер все сильнее пробирает до костей. Огонь, что он пытался разжечь в своей ладони, потухал от дрожащих пальцев, что неспособны удержать его.

Он чувствовал себя слабым. Даже хуже, смертным.
Ветер поднимал метель, завывал меж камней и преграждал дорогу, останавливая всякого путника, кто осмелился ступить на тропу Шан-Хуаньинь. Разве Хей Тинь не подчинил себе местные ураганы?

Они остановились, едва нашли подходящее место для остановки — ровный участок земли, с двух сторон огражденный горными склонами, так, что ветер огибал эту часть. Лань Чанши пришлось снять с себя почти уснувшего Шень Хонга и посадить его на камень. Хао Фасинь остался стоять, потирая друг о друга онемевшие ладони.

— Мне нужно наломать веток для костра. Без огня не протянуть, а метель только усиливается.

Его слова были правдой — чем больше чернела ночь, тем более вольно чувствовал себя ветер, склоняя деревья и заглушая все мирские звуки. Лань Чанши задержал взгляд на обоих адептах — долгий, почти тоскливый — и развернулся, исчезая в темноте.

Время текло так медленно в этих местах. Едва фигура адепта скрылась меж деревев за склоном, Хао Фасинь все пытался измерить его отсутствие. Мысли дрожали вместе со всем телом, сбивались в такт дрожащих зубов. Молодой бог время от времени поглядывал в сторону Шень Хонга – тот, непривычно для себя, опустил голову и только изредка вздрагивал — то ли от боли, то ли от холода, то ли от боли, что приносил холод.

— Тут н-никто не увидит, — произнес Хао Фасинь, приложив усилие, чтобы вымолвить слова достаточно громко, чтобы их не унес ветер, — а я-я не расскажу. Можешь плакать.

Шень Хонг вздрогнул еще несколько раз, выпрямляя пречи, и наконец поднял голову — но не со слезами, со смехом.

— Боюсь, — произнес он, вытирая тыльной стороной ладони, — тут слезы замерзнут.

— Как з-знаешь, — отвечал Хао Фасинь и отворачивался от него. Если мальчишке хватает сил, чтобы смеяться, значит, все в порядке.

Лань Чанши все не возвращался. За его спиной Шень Хонг, также как и он, безуспешно пытался зажечь огонь в ладони. Едва загоралась искра, адепт издавал болезненный вздох, а после сжимал кулаки до белых отметин, впиваясь ногтями в онемевшую кожу. Наконец, у Хао Фасиня не осталось сил даже на то, чтобы вглядываться в мрачную даль — метель застелила все белым занавесом, любое дуновение ветра, меняющего свое направление, казалось ложным движением. Он склонил голову к своим рукам — ничего, даже искра не зажжется, чтобы подарить секундное тепло, обжигая руки пеплом.

Бесшумно среди порывов ветра, темная фигура приближалась к ним. Она ступала непоколебимо, холод и ураган не влияли на темп шага приближающегося заклинателя. Хао Фасинь еще никогда не был так рад Лань Чанши. Он нес на спине охапку веток, и даже крупных полений, перевязанных веревкой — скорее всего, порядком отсыревших в снегах.

— В этих деревьях много смолы, — произнес он ровным голосом, — огонь продержится долго.

Лань Чанши принялся мастерить костер, складывая ветки "шалашом". Он действовал слишком быстро, хотя холод совсем не беспокоил адепта — он склонился коленями к ледяной земле, и руки его не дрожали, как у самого Фасиня.

— Не думаю, что из этого что-то выйдет, — Хао Фасинь сел рядом с Шень Хонгом, признавая свою неудачу вместе с ним. Он не смог бы сказать вслух, что бессмертный огненный заклинатель неспособен создать и искру. Поэтому он усмехался, как сделал бы Шень Хонг, склонивший голову к груди, словно во сне.

Говорят, существует холодный ад, подобный тропе горе Шан Хуаньинь. Он читал о нем в священных свитках, но теперь, кажется, попал сюда вживую. Кожа трескалась от мороза до кровавых узоров, а дыхание замирало. Хоть сердце билось в груди на истощение, воздуха в легких не хватало, словно ветер вырывал кислород вместо вдоха. Говорят, холодный ад похож на сон, которому нет конца. Блуждающие странники и не замечали, когда переходили грань между миром живых и мертвых, и склоняли голову, отдавая последнее тепло бескрайним снегам. И снег хоронил их на долгие тысячелетия.

— Нельзя спать, — перекричал ветер Лань Чанши, да так, что оба адепта вздрогнули, разом встряхнув головами. Хао Фасинь и не заметил, как закрыл глаза, теряя счет времени — во тьме ночи казалось, что утро никогда не настанет. Лань Чанши все пытался высечь искру удара камня о камень, а после бросил один из них, обнажая клинок Фасинь на несколько цуней. Впервые на его лице молодой бог увидел подобие гнева — на самого себя.

— Только до утра, — пробормотал себе под нос Хао Фасинь, склоняя голову на плечо Шень Хонгу. Ему больше не было холодно — ладони горели от тепла его закипающей крови, что огнем горела в его жилах.

— Утро не настанет, — громче сказал адепт, сражаясь с неукротимой стихией ветра. Каждая искра, которую ему удавалось высечь ударом кремня о сталь, подхватывалась потоком метели и исчезала во тьме. — Вы умрете, если уснете. О чем только думал Шень Ксянь, о чем думал Хей Тинь...это слишком опасно. Как они могли рисковать вами...

Руки Лань Чанши тряслись то ли от гнева, то ли от волнения. С его уст то и дело срывались обрывки фраз, несвязных между собой. Вот-вот, и он бросит и меч, и камень. Хао Фасинь поднимается на онемевших ногах и ступает к неразведенному огню, что сливался с тьмой ночи. Он закрыл ладонями ветки и закрыл глаза, сосредотачивая всю свою духовную энергию на кончиках пальцев, укрощая собственную бушующую в страхе кровь. Едва заметный свет пробивался из-под его кожи, слишком слабый, чтобы породить огонь, слишком слабый, чтобы даже согреть. Так легко провалиться в сон. Он и позабыл, что он бессмертен — смерть слишком тихая тут, в горах.

Сквозь его веки пробивается алый свет вспыхнувшей искры, что упала на дрова, схватываясь слабым, медленным, едва заметным пламенем, дрожащим от любого дуновения ветра. Хао Фасинь несмело открыл глаза, и на его лице против воли засияла улыбка, какая появляется на лицах смертников, получивших помилование. Хоть он и небожитель, радость вернувшейся к нему жизни в виде тепла на кончиках пальцев заставила его сердце трепетать.

— Шень Хонг! — воскликнул он, — иди к огню!

— Я тут посижу, — тихо сказал он, чуть приподнимая голову от своего сна, — мне нравится его свет.

Им с Хао Фасинем снился в ту ночь один и тот же сон — о бескрайних снегах, что хоронили их под толщей тишины, и о завывающем ветре, что уносил с собой последний вздох. Только для Шень Хонга сон был отнюдь не кошмаром. Мороз, что впивался ему в кожу, в выжженную знаком огня спину, успокаивал его, убаюкивал в ледяном бездействии — движение, и рассыпешься. Холод сдерживал его, как оковы вешают на опасных преступников. И хоть боль от разбушевавшегося проклятия никуда не делась, он мог на время ослабить контроль, поддаваясь спокойному сну.

И между реальностью и грезами, Шень Хонг спрашивал себя — что произошло в этих местах, что даже демон, заставший зарю времен, на горе Шан Хуаньинь бьется в агонии животного ужаса, как хищник перед рукотворным огнем?

Они сидели так долгие часы — время плыло все также медленно, и молчали, каждый о своем. Лань Чанши отвел взгляд от костра, всматриваясь во тьму разбушевавшейся метели, Хао Фасинь не отходил от огня всю ночь, держа ладони над языками пламени, словно в медитации. Шень Хонг оставался нерушим, как каменная статуя духов, что сопровождают на пути горных монахов.

С рассветом они двинулись вновь. Ночью тропа казалась им дорогой к верной смерти, но теперь, поутру, снег отражал солнечные лучи, сияя драгоценными переливами и заполняя все светом, словно у врат к Небесам. Три заклинателя ступали по тропе, заметенной снегом, и даже Шень Хонг нашел в себе силы продолжать идти.

— Первая ступенька, — Хао Фасинь посмотрел себе под ноги, расчищая ботинком выложенную камнем тропу. Адепты Лань-Хонсе запрокинули голову, и школа Лань-Лу, скрывавшаяся в низких облаках, восстала перед ними из неоткуда. Словно оазис посреди пустыни, место, что раньше было резиденцией семьи Хей, раскинулось на горной вершине краем, где буйствовали краски жизни. Хао Фасинь слышал отдаленный юношеский смех, шум горных рек, что брали свое начало отсюда, и мог даже услышать тишину озер, скрывшихся под тонким слоем хрустящего льда. Молодой бог не смог сдержать вздоха восхищения. Он кожей чувствовал, как будто приближается к одному из древнейших храмов. Что за силу таят в себе горные озера, что их духовная энергия ощущается даже тут?

— Мы почти пришли! Догоняйте! — воскликнул Шень Хонг и устремился вверх по скользким ступенькам.

У врат Лань-Лу, гордо, словно лебедь и неподвижно, словно цапля на охоте, стоял глава школы. Его одежды развевались, подхватываемые ветром, как расправленные крылья, и все же, он не сделал и шага навстречу.

— Я ждал вас, — произнес с теплом родительского дома Хей Тинь, — добро пожаловать, ученики Лань Лу.