Глава 43. Блудный сын потерял дорогу домой

Облака стелятся у них под ногами ранним солнечным утром. О метели прошлой ночи не осталось и следа, ничего не напоминает о безжалостной жестокости ледяной горы. И, как летом забывается морозный ветер, а в зимнюю пору не греют воспоминания о тепле солнца, так и адепты быстро забыли о страхе прошлой ночи. Хей Тинь указал на тропу, что вела к зданию школы.

— В такое раннее время мои дети еще спят, — Хей Тинь говорил тихо, настолько, что чтобы услышать его, приходилось задерживать дыхание, чтобы оно не мешало прислушаться к учителю, не говоря уже о том, чтобы перебить его.

— Вы проделали долгий путь. Ваше обучение начнется с завтрашнего утра, а пока я покажу вам ваши комнаты.

Школа Лань-Лу имела вид давнего родового поместья, хотя была построена всего несколько десятилетий назад. Утонченность вкуса Хей Тиня, что руководил возведением школы, проявлялась в выборе дерева, в сдержанной обстановке без лишней роскоши, в легком аромате хвои, смешанном с благовониями, и даже в свете, что заполнял каждую комнату помещения.

— Вершина горы Шан-Хуаньинь всегда была удаленным местом силы, к которому обращались сильнейшие заклинатели Поднебесной. Медитация у воды поможет вам восстановить ваши меридианы.

При ближайшем рассмотрении становилось понятно, что школа постоянно достраивается и расширяется. Вершина Шан-Хуаньинь всегда была родным домом для Хей Тиня, и, какие бы чувства он не испытывал к этому месту, он не позволил бы нещадной природе и собственной безучастности разрушить его.

— Надеюсь Лань Чанши был полезен в вашем путешествии, и, — Хей Тинь мягко улыбнулся, и морщины залегли в уголках прищуренных глаз. — Вы добрались без происшествий?

Шень Хонг в восхищении глядел не по сторонам, а точно за плечо Хей Тиню, что изредка поворачивался, чтобы проверить своих учеников. Однако после вопроса Хей Тиня, с его губ сорвался истеричный, то ли разгневанный смешок.

— Ну, если вы не берете во внимание, что мы едва не умерли в дороге...

Хао Фасинь дернул его за рукав, наклонился, прошипев что-то на ухо, и тут же прощебетал, завершая за него:

— Наша дорога прошла спокойно. От лица Лань-Хонсе, мы благодарим вас за гостеприимство.

— Чтож, — плечи учителя едва напряглись, услышав ненавистное имя школы, но после его образ снова стал мягким. — я рад.

Они подошли к зданию школы, и Хей Тинь, отворяя двери, прижал пальцы к губам, призвав сохранять тишину. Адепты синхронно кивнули и последовали за наставникам по коридору, еще не освещенному солнечным светом. Едва они вошли, волна тепла заставила щеки порозоветь, а кожа заколола после долгой ночи, проведенной в метели. Удивительно, думал про себя Хао Фасинь, как среди льдов, на вершине покинутой даже демонами горы, может существовать столь теплое место. Он словил себя на мысли, что так и должен выглядеть дом – надежным, теплым местом среди океана снегов.

— Дети еще спят, — едва слышно прошептал Хей Тинь голосом, что не потревожил бы и ниточку дыма благовоний. Он ступал невесомым шагом, и только шелест тканей, словно чья-то рука перелистывал страницы, напоминал о его присутствии.

Половицы скрипели под ногами заклинателей, что пытались не шуметь, проходя мимо комнат своих, еще спящих учеников.

— Слушай, гэгэ, а твоя комната недалеко от кухни? Я по ночам могу и проголодаться.

Хей Тинь замедлил шаг, непонимающе выглянув на Шень Хонга.

— Ты желаешь делить комнату с Лань Чанши?

— Ну а... как ещё... может быть? — растеряно спросил младший адепт.

— Я подготовил для вас личные комнаты, как исключение.

Шень Хонг опешил и замедлил свой шаг, не зная, как и ответить. Не мог ведь он сказать, что после целого года соседства с Лань Чанши, пусть и невыносимо скучного, он не мог больше смотреть на свою комнату без маленьких деталей его пребывания в ней: бережно сложенная одежда, постель, застеленная так, словно в ней никто не спит, несколько статуэток Хао Фасиня, что он увез с собой после возвращения в Лань Лу.

— Никаких исключений, — воспротивился он наконец, — давайте так, чтобы все было по правилам. Если мне придется делить комнату с вашим занудой, так и быть. Я приму эту ношу.

— Шицзунь, — наконец подал голос Лань Чанши, медленным шагом воина завершая их колонну. — я не против.

Хей Тинь не повернул головы, лишь кивнул, что стало заметно по пляшущему свету от свечей на черных волосах.

— Я все-таки предпочитаю личное пространство, — подал голос Хао Фасинь, и Хей Тинь указал ему на дверь. Она вела в комнату, что принадлежала изначально построенному зданию. Молодой бог не удержался от интереса и тут же прошел в помещение, что встретило его запахом покинутого жилища. Из-за закрытых ставен пробивалась тонкая линия утреннего солнца, что проливала скромный свет на комнату.

— Лань Чанши, после того как проснёшься, прибери тут все. Выброси старый хлам.

Воин замер, отчего-то долгим взглядом застывая на учителе, но после перевел его на Хао Фасиня, оставаясь безмолвным.

Хао Фасинь нахмурил брови, вглядываясь в полутьму комнаты. Старый хлам? Отчего это место покинуто? Молодой бог прошел к окну и отворил его, лучи света и холодный воздух вмиг оживили пространство, что, как оказалось, совсем не было заброшенным. Простая, но просторная комната пустовала без присутствия в ней жизни, и все же на мебели не было ни пылинки, а чужие вещи, как, например, книги, ученические записи и даже одежда были бережно упорядочены чужой рукой.

— Хорошо вам отдохнуть, господин Шень Гуанцзинь, — произнес Лань Чанши, прежде, чем исчезнуть в дверях комнаты, когда тихие шаги по дереву возобновились и вновь утихли через две комнаты от него.

— И ты тут живешь? — не успел Лань Чанши пропустить его к себе, как Шень Хонг ворвался первый, огнем влетая в залитое светом помещение. Как и ожидалось, половина, которую Шень Хонг делил с адептом в Лань-Хонсе, точно повторяла его комнату дома. Раньше адепт полагал, что Лань Чанши поддерживает порядок только лишь потому, что задержится с ним всего на год, но пространство воина было таким же доведенным до идеала, как и он сам. Голые стены, стол, на котором покоились лишь книги и записи, и нетронутая постель. Шень Хонг даже разочаровано выдохнул, словно мог ожидать чего-то другого от адепта.

— Тебе следует отдохнуть перед началом обучения, — обратился Хей Тинь,— Я ожидаю многого от тебя, Шень Хонг, — он накрыл ладонью его плечо, и брови Тянь Ая на миг сошлись на переносице, словно от болезненного воспоминания. Он поправил очки, возвращая себе невозмутимый вид, свойственный благодетели.

— Пусть ветер принесет тебе безмятежный сон, а воды успокоят сердце.

Шень Хонг замер, закрыв глаза в предчувствии прикосновения привычного, болезненного, но вместо этого ощутил руку Хей Тиня на своем плече, и голос, что легче пера. Ему показалось, что усилившаяся боль проклятия, преследующая его на горе Шан Хуаньинь, на этот короткий миг сгладила свои углы, стала терпимой, преодолимой. Он несмело поглядел в сторону Тянь Ая, чьи серебряные глаза скрылись за черными ресницами. Когда же он опомнился, на плече только невесомым напоминанием о прикосновении оставалось тепло ладони.

Шень Хонг еще некоторое время стоял, словно его окатили ледяной водой. На кончиках пальцев собиралась беспричинная дрожь, и он силой попытался унять ее, вцепившись до боли в плечо, словно хотел избавиться от обманчивой легкости на душе.

— Многое ожидает от меня, — оскорбленно произнес Шень Хонг, — готов поклясться, этот старик всякий раз убеждал Хей Тиня, что я никчемный заклинатель. Что он может ожидать от меня? Даже комнату особенную подготовил.

Лань Чанши добродушно улыбнулся. Он сидел на кровати, положив рядом меч. Воин замер, сливаясь со своим пространством, наслаждаясь моментом возвращения домой, хоть по его лицу сложно предположить, что он счастлив.

— Думаю, причина в другом, — произнес он, — к тому же, у каждого адепта Лань-Лу своя комната.

— Хочешь сказать, твой учитель обманул меня?

— Пусть так, — отвечает Лань Чанши без доли разочарования в голосе, — учитель хотел принять вас как почетных гостей. И он прислушивается к мнению своих учеников, так что, похоже, он хотел направить вас к самостоятельному решению.

— Звучит занудно, — протянул Шень Хонг, меря шагами комнату до окна, вглядываясь в проплывающие на уровне глаз облака. — И где я буду спать? Здесь только одна кровать, а ты последний из мужчин с кем я бы хотел делить ложе.

— А есть первый?

Шень Хонг развернулся, готовый выкрикнуть возражения, невзирая на пунцовый оттенок его щек, но Лань Чанши перебил раньше.

— В любом случае, сейчас ложись на мою кровать, я не устал. Ещё много что нужно успеть до пробуждения господина Хао Фасиня.

Едва он остался наедине с собой, молодой бог не удержался от любопытства заглянуть в старые записи, что стопкой бумаг были сложены на столе. Возможно, на следующий день их сожгут в печи, как посоветовал Хей Тинь, а старые одежды раздадут нуждающимся. Если и так, никто не узнает, что Хао Фасинь пролистывал старые заметки, или же переворачивал страницы старых сборников поэзии.

«Техника полета не освоена. Он все ещё делает вид, что не влюблен в меня. Цюаньню пообещал отработать со мной технику ледяных лезвий, но мне кажется это нечто большее нежели тренировка.»

«Хей Тиню все ещё на меня плевать. Все внимание только на Лань Чанши, мне тоже его жаль, но...»

«Плечи Цюаньню стали шире, или мне кажется? С каждым днем он становится все сильнее.»

Хао Фасинь ощутил неловкость прочтения подобных откровений. Кем бы ни был этот ученик, он, очевидно, был искренним в чувствах с самим собой. Молодой бог не так много знал о первом ученике Лань-Лу, Цюаньню. Все, что он помнит — вскользь упомянутое имя из уст Шень Ксяня, чей непоколебимый голос дрожал от сомнения, произнося его. В записях неизвестного адепта имя повторяется еще множество раз, и Хао Фасиню достаточно было вскользь пройтись взглядом по следующим страницам, чтобы закрыть самодельный дневник.

Лань Чанши должен знать о первом ученике. Все-таки, они выросли вместе. Однако он никогда не слышал, чтобы немногословный Чанши рассказывал о своих братьях по мечу.

Спешно написанные символы раздвоились перед глазами Хао Фасиня, что встрепенулся, поднимая голову. Он и не заметил, что уже некоторое время замер перед открытым сборником стихов с небрежными заметками. Тяжелые веки закрывались сами собой, и Хао Фасинь пробуждался усилием воли. Картинка перед глазами менялась оборванно, хаотично. Его руки держат раскрытую книгу. Затем темнота. Налитая свинцом голова клонится к столу. Холодный деревянный пол под его щекой. Затем снова мрак.

Холодный воздух обжигает легкие, но совсем не насыщает их. Едва Хао Фасинь закрывал глаза снова, дыхание становилось все медленнее, а тело – тяжелее. Разве бессмертному божеству нужно дышать, чтобы оставаться в сознании? Молодой бог воспротивился этой мысли, и уперся ладонью в пол, заставляя себя подняться. Мир покосился набок вместе с ним, узоры дерева плыли под его ногами, как бурно текут горные реки. Несколько шагов, золотая заколка Лань-Хонсе покоится в его ладони. Волосы спадают на плечи, и он проводит пальцами по спутанным локонам, убирая их с лица.

Он тонет в одеялах мягкой постели, позабыв, как добрался до нее. Хао Фасинь еще некоторое время пытался развязать пояс или снять холодные наручи, но пальцы путались, как и сознание, что тянуло его голову к земле. В конце-концов, он поддался удушающей усталости и закрыл глаза, проваливаясь в долгожданный сон.

Шень Хонг до самой головы укрылся одеялом на чужой постели, обеими руками обнимая свои плечи, но вовсе не от холода. Его до дрожи пробирало то чувство, что он встретил при восхождении на гору. Демоны не должны знать страха, это ослабляет их, уничтожает само их существо. Страх противоречит демонической природе, ведь они подпитываются собственным гневом и ненавистью. Демон, что поддался этому изничтожающему чувству, усомнился в своей силе перед врагом, обречен на гибель. Что случилось с теми духами, которых он встретил на своем пути? Ослабленные демоны, что молили о смерти, что они повстречали, чтобы потерять себя?

Холодно. Холодные каменные стены, морозная земля под ногами. Шень Хонг морщится. Боль давно стала монотонной, ненавязчивой. Он должен был к ней привыкнуть. Пальцем не пошевелить — каждое движение пронзает тысячей игл, каждый вдох обжигает легкие.

Темно. Едва ли он может разглядеть собственное тело. Знает только – если он ощущает боль, оно все еще есть.

Страшно. Крик растворяется в собственном сознании. Как хищник, разрывающий добычу клыками, в следующий момент скулит при виде огня. Он уже повержен, едва позволил себе испытать ужас, вглядываясь в темноту. В ее черных водах показалось на несколько мгновений лицо, человеческое по своей природе, но демоническое во взгляде, исказившем его. На него смотрела пара серебряных глаз. Холодных, словно лезвие меча, прижатого к его горлу. В них не было страха, гнева или ненависти. Не было желания и горя. Тот, кто стоял перед ним, переступил черту этих чувств.

"Каждому демону свое применение" голос скрежетом металла отдается в голове "Твое — умереть"

Сердце колотится в страхе, когда Шень Хонг просыпается, сминая пальцами ткань на груди. Всего лишь сон, что напоминал о себе только обжигающей болью метки и холодным потом. Холодно. Если бы он мог добраться до сущности, что разделяла с ним тело проклятьем, если бы мог обратиться к ней, он бы спросил: "Ты знаешь этого человека?"

Стук в дверь. Звук, что доносится из-под завесы сна. Хао Фасинь набирает в грудь воздух и прилагает усилие, чтобы открыть глаза.

— Я могу войти? — доносится голос Лань Чанши.

Хао Фасинь окидывает взглядом комнату. Книга, что он читал, лежала на полу, и он поспешил вернуть ее, скрывая следы своего вмешательства.

— Я не разбудил вас? — молодой бог встретил воина безрадостно, не поспешив пропускать того в комнату. Пусть среди вещей неизвестного адепта он пока не заметил ничего примечательного, они противоречили тому, что он знает о Лань-Лу. Если в школе всего одиннадцать учеников, отчего Хей Тинь пожелал бы избавиться от вещей одного из них?

— Разбудил, — только и ответил Хао Фасинь, оглядываясь на бумаги позади себя. Что, если среди них он найдет упоминание имени?

— Приношу свои извинения, — сдержанно ответил Лань Чанши, — но я пришел выполнить поручение учителя.

Если Хао Фасинь откажет, не обратится ли он к Хей Тиню? Шень Ксянь всегда говорил ему: верь половине от того, что говорит учитель горных вод. Слишком рискованно действовать наугад, но еще ненадежнее спросить напрямую.

— Конечно, — с неохотой произносит Хао Фасинь и запирает за ним двери. Лань Чанши стремительным шагом проходит к столу и замирает, сминая стопку бумаг в руках. Только сейчас он может воспользоваться моментом его нерешительности.

— Лань Чанши, — обращается он к адепту, — ты знаешь этого человека?

Воин задерживается в своем бездействии. Он не поворачивается, склонив голову над бумагами.

— На самом деле, я, — он прерывает сам себя, пауза становится продолжительной, — я не хотел бы выполнять поручение.

Хао Фасинь замирает в удивлении, когда Лань Чанши разворачивается, непоколебимый в своих словах и действиях.

Он ослушается учителя? А как же преданность адептов Лань-Лу, что готовы свернуть горы ради своего наставника? Хао Фасинь не спешил расслабляться, задерживая взгляд на книгах позади него.

— Если вам не мешают эти вещи, вы можете просто оставить их. Или я отнесу их к себе.

Похоже, Лань Чанши разделяет его мысли.

— Тут жил адепт Лань-Лу?

Лань Чанши только кивнул.

— Что случилось с ним?

— Он отправился в уединенную медитацию, — холодно отвечает Лань Чанши, — и не вернулся.

Ложь. Слова Лань Чанши и его учителя не сходились. Из того, что он знает о Хей Тине, тот не стал бы избавляться от вещей своего ученика. Хао Фасинь прожигал взглядом бумаги в его руках. Он может лишиться их прямо сейчас.

— А теперь, позвольте мне забрать эти вещи.

Хао Фасинь встал перед ним, преграждая ему дорогу, и обеими руками вцепился в записи.

— Нет! — молодой бог сам замешкался от того, насколько громко произнес это, и с натянутой улыбкой потянул бумаги на себя, — то есть, мне они совершенно не мешают. Можно оставить их в этой комнате. К тому же, — он сощурил взгляд, внимательно вглядываясь в реакцию Лань Чанши, — может, этот адепт вернется.

— Да, — кивнул ему воин и опустил руки, возвращая ему записи, — может, этот адепт вернется.