Глава 29. Долгая весна, приближение осени

Важно! Любые сходства с реальными историческими и\или политическими событиями случайны. Также, то что Хао Фасинь главный герой не значит, что его слова всегда верны. Спасибо за понимание и приятного прочтения.

"Фестиваль драконьих лодок? Отсюда не разглядеть и реки." — Хао Фасинь выглянул в окно своего храма с последним лучиком надежды, но он тут же рассыпался. Город для него предстал россыпью бисерин на пожелтевшем пергаменте, улочки — золотыми нитями вышитый узор, а река, что проходила через весь город, и брала свое начало в далеких землях, тонкой линией, что отражала небесный свод.

Он поймал себя на мысли о том, что опечален этим, и тут же осекся, как будто выгонял чужие, нашептанные речи. Он даже мог догадаться о том, кому принадлежали те речи. Тому, кто заигрывающим голосом то и дело подговаривал его убежать из храма тайком, чтобы увидеть радости простого народа — то поглядеть на уличных фокусников, то поиграть в Фан Тянь, то послушать истории бродячих сказителей о дальних землях, и напоследок выпросить у торговцев угощение за полцены. Хао Фасинь каждый раз отказывался, и все же ему казалось, что Инь Мо, что оставался демоном и изгнанником тем самым предлагает разделить с ним его собственную радость.

Говоря об Инь Мо, он бесследно исчез. Бывало, он пропадал на несколько дней без единой весточки, и все же тогда Хао Фасинь понимал, хоть и не знал наверняка, что демон объявится закономерно, как ночь сменяет день. Но в этот раз, разделив с ним Байхао Иньчжень, на рассвете следующего дня демон покинул школу Лань-Хонсе, но самое главное, исчез из молитв его прихожан, оставшись только в городских слухах. После нападения демона на школу Лань-Хонсе и унизительного поражения каждого из учеников, и даже самого главы Шеня, по городу прокатилась волна самых разных рассказов, и, захлестнул с собой память о демоне, расстворилась вместе с ним, словно и не было в городе никакого Инь Мо в столице Поднебесной.

Казалось, что исчезновение хаоса, что привносил в его жизнь демон, должно было вернуть его жизнь в прежний, ничем не омраченный тон, но вот, Инь Мо нет всего пару дней, а он сидит у окна, вглядываясь в пейзажи города, что акварелью расплываются в его глазах и совершенно теряют цвет.

Шум и тихая брань прерывают его мысли.

Хао Фасинь выглядывает через плечо, в сторону главного зала, и с неохотой поднимается, чтобы выйти в помещение, что под тяжестью колонн и золотых сводов давило самого бога, словно он сам сливался с окружавшим его золотом, а тысячи его статуэток с зажженными огнями вдоль тропы к алтарю провожали его взглядом, и отчего-то ему казалось, что взгляды эти полны осуждения. Когда же Хао Фасинь увидел источник шума, он позволил себе нарушить тишину и потерять всякий сдержанный вид. Мужчина в монашеском одеянии, бурча себе что-то под нос, сметал с алтаря еще недогоревшие благовония вместе с утренними подношениями, словно рукавом собирал гору мусора.

— Юный даос, прошу, — растерянным голосом обратился Хао Фасинь, но его слова унеслись куда-то вверх, к лепным сводам, и тут же камнем ударились об пол, но точно не были услышаны монахом. Молодому богу пришлось спешно преодолеть расстояние между ними, когда монах уже сметал с алтаря только что зажженные палочки с благовониями, и пепел их осыпался на постеленную ткань, а рассеянный дым так и не касался потолка, так и не доходил до небес.

— Прошу, мне кажется, вы перестарались, — молодому Фасиню пришлось коснуться двумя пальцами тканей одежд служащего монаха, и слабо дернуть их на себя, чтобы тот наконец развернулся, обращаясь к Хао Фасиню.

— Я сделал что-то не так? Я всего лишь выполняю свою работу. — его голос, казалось, разливался медовой сладостью, точно радость для любого, кто услышит его. Когда же Хао Фасинь встретился с ним взглядом, тотчас узнал его — глаза цвета чистейшего янтаря, словно древесное золото застыло в его взгляде с опущенными светлыми ресницами. Сдержанность монаха совсем не походила ему, как и монашеский сан, и вместе с тем, он будто был рожден с улыбкой Будды.

— Шеньли Цзянь, — поприветствовал его Хао Фасинь и коротко поклонился.

— Вы меня напугали, — едва повторил поклон монах, опираясь на метлу, опуская взгляд на поджатые губы Бога.

— Я было решил, что в храм вновь забрели демоны.

Хао Фасинь поморщился, и слова монаха горечью осели в горле. Ему потребовалась минута, чтобы выпрямиться, запрятать руки в рукава, и произнести голосом, что утратил всякие ноты напускной вежливости к даосу:

— Вы не поклонились мне, — янтарные глаза сузились, и губы дёрнулись в раздражении.

— Боюсь, что мои колени сбились из-за непрекращающейся работы в вашем храме, но что вам до простого люда. Вы так заняты, что не выслушаете молитву простого монаха.
Хао Фасинь сжимает зубы, не позволяя губам искривиться в раздражении, и подхватывает не зажженную палочку для благовоний, чтобы передать ее в пальцы монаху.

—О чем же будет ваша молитва?

— О благополучии единственного, кого я люблю, — взгляд янтарных глаз заблестел, прикрытый длинной пушистых ресниц. Казалось, что бог расслабился, услышав поистине детскую просьбу.

—Вы о своём брате? Не только бог Шень Гуанцзинь заботится о нём, но и вся школа Лань-Хонсе, — Шеньли Цзинь покачал головой.

— Он жив пока я ему позволяю. К сожалению кровные узы не пустой звук. Я про одного мальчишку, с вороньими волосами и глазами цвета Луны. Встречал его почти каждую ночь в храме. Нас монахов учили чувствовать зло, и над ним оно руками инь стягивает гусиную шею, намереваясь вот вот переломать позвонки.

Лицо Хао Фасиня переменилось. Он потерял всякую сдержанность, присущую божеству, и в глазах его поселился страх от одного взгляда на до ужаса искренние янтарные глаза.

— Ему что-то угрожает?

— Теперь да. — Лицо тёплого оттенка скрылось в тени, потеряв всякую эмоцию, лишь взгляд прожигал золотого бога, жарче солнца выпаривая на его коже испарину.

— Он силён, почему вы боитесь? Или его плеть не совершенное орудие?

Хао Фасинь отступил на шаг. Казалось, что Шеньли Цзянь навис над ним, подобно громоздкой статуе, казалось, что он тянет его вниз, словно гора, возложенная на плечи. Холод прошелся по его коже и отпечатался в голосе, когда он воскликнул и потревожил зажженные свечи.

— Совершенное! В этом нет сомнений, — и замолк. От сказанного у молодого бога отняло язык, когда тот вновь обратил взгляд на Шеньли.

— Ваши слова греют мою душу, значит он выдержит подобную боль.

— О чем ты?

— Вы мой бог, вы уже слышите каждую молитву в моей голове. А эта не могла затеряться среди тысячи других, ведь этот монах молится так громко.

Юноша почувствовал, как кровь пропадает из его щек, как тепло исчезает из-под пальцев, а сердце замирает, в ожидании. Он хотел было попятиться назад, опереться о стену, отвернуться, не слышать его слов, но вместо этого он делает шаг навстречу и хватает воздух руками, почти сжимая в пальцах монашеское одеяние.

— О чем ты говоришь? Отвечай, иначе,...

—Хотя быть может он уже мёртв.

Янтарные глаза скрываются за ресницами, и Шеньли Цзянь опускает голову, когда Хао Фасинь все же отступает назад, повторяя под нос "нет, нет, конечно нет, это исключено", но одно было точным: он не может знать, о чем молится этот монах. Сказать по правде, он не знал, о чем молятся все остальные верующие, все те, кто не обращался к нему с молитвами, падая в ноги, все те, кто не шептали молитвы у алтаря, те, кто не оставляли таблички с молитвами у ворот храма. Это никогда не создавало ему неприятностей, кроме недовольных последователей, что чаще всего возвращались вновь, но теперь...теперь он вдруг ощутил пустоту в груди, как будто все то светлое, что заставляло людей видеть в нем божество, вдруг исчезло, как будто за плотью и кровью его совершенно ничего нет, а кости его хрупки, и сердце может замереть. На один миг он ощутил себя смертным — ничтожным, маленьким в глазах богов, настолько бессильным, что вынужден обращаться к небесам за помощью. И это бессилие выбивает твердую почву у него из под ног до того самого момента, когда голос окликнул его.

— Шень Гуанцзинь, господин Шень Гуанцзинь, что вы думаете об этом?

Императорский дворец, роскошный настолько, что простолюдин, зашедший без приглашения, не нашел бы слов, чтобы описать его, кроме как воскликнуть "Амитбаха!" и потерять дар речи. Зал совещаний, однако, простолюдину увидеть не посчастливилось бы, более того — он бы не смог услышать и слова, что доносится из-за тяжелых дверей. Хао Фасинь же был частым гостем этого зала. Его забавляли все те представления, что организовывались в перерыве переговоров для дальних гостей, его радовал драгоценный реальгар, разлитый специально для молодого бога, а сами переговоры зарождали в нем странное чувство, название которому он еще не придумал.

— Я думаю, что вы не совсем связно составили свою сводку. Вам придется повторить.
Против него сидел сам император Шень Лон. Его фигура всегда казалась величественной, независимо от грандиозности мероприятия или количества гостей на нем, и даже в личной беседе он не менялся в лице и манере, как будто всегда был и остается сыном небес. Слева от Хао Фасиня сидел глава Лю Оу, и именно ему молодой бог адресовал свое замечание. Если бы тот позволил себе закатить глаза или цыкнуть, юноша, что сидел за ними, вынужден бы был отметить и это. Потому глава Лю Оу тактично промолчал и даже не взглянул в сторону молодого бога. Сложно представить влиятельность, с которой глава Лю Оу, Хуай Тянь Ши ступал по этому миру. Его власть распространялась на все открытые воды, на императорский двор, и даже на семь заклинательных школ. Он выступал первым на совете школ, он же — брал речь сразу после императора и Хао Фасиня. Он же — причина сложившегося подобным образом порядка Поднебесной. Однако сам Хао Фасинь считал, что лучшие его годы остались позади — он добился желаемого и больше не имеет больших амбиций, кроме как удержания власти, подобный Махадеве.

— Я думал, что изъяснился предельно понятно. — прокашлялся Тянь Ши, и вновь взял бумаги в руки, — ситуация на южных землях вызывает беспокойство среди заклинателей и Шу Ше, но что вызывает тревогу больше, так это растущие недовольства и инциденты попыток кровавых восстаний на западных землях.

— Из ваших слов можно сделать только один вывод, — Хао Фасинь прервал его. — Если у вас нет составленного плана, как решить обе этих проблемы в кратчайшие сроки, на сегодня нет ничего, что требует принятия решений.

— Люди гибнут, — Шень Лон обратился к ним громче обычного, — нельзя оставаться в стороне только потому, что ситуация не достигла точки невозврата.

Он перелистнул бумаги так, словно они весили не меньше павших небес. Написанное в них, однако, расценивалось именно такой мерой.

— Я созвал генералов центральных и северных земель. Восстание можно подавить мирно, но если того потребует ситуация, армия направится на запад.

— Чего они желают? — поинтересовался Хао Фасинь, но в словах его не было толики интереса. Для него, что видел с вершины храма лишь границу города, те люди казались слишком далекими.

— Деления земель на семь царств, — отвечает Шень Лон.

— Это недопустимо. Мы должны отправить армию сейчас же, — категоричность в голосе Хуай Тяньши не оставляет сомнений, что его мир только что пошатнулся. Не ушел из под ног, нет, но точно дал трещину.

Хао Фасинь наливает из графина вино, и оно больше не кажется сладким. Оно горчит, залитое в его горло, оно остается неприятным послевкусием на языке, как будто все то вино, что он пил до этого момента, забрало себе его вкус.

— Не могу понять, отчего вы готовы пойти на этот риск. — Хао Фасинь покачивает пустую пиалу в руках, и взгляд его устремлен на последние капли вина на дне. — Неужели соседние государства у наших границ исчезли? Неужели по всей стране нет угрозы нападения демонов? Согласно отчету школы Лань-Хонсе, подобные случаи участились в двадцать крат.

Он смотрит на свои руки, как будто хочет проснуться от сна. Линии на белых ладонях ничего не могут ему сказать, они стелятся узором, словно следы ран. Его руки слабы, а кости хрупки. Они даже не могут удержать в пальцах чашу, что падает со стуком на стол, расплескивая последние капли.

— О чем вы говорите, Шень Гуанцзинь? — Шень Лон не сводит с него глаз, но в глазах его читается доверие. Он долгие годы слушал слова молодого бога, и тот никогда не подводил его в наставлениях. Столица расцвела, словно после долгой зимы, и золотой бог не дал этому морозному аду длиться целую вечность. Земли объединились как никогда ранее, в прославлении божества, что приносит обещанное счастье.

— На южной границе находится край мира, граница между смертными и демонами, разрезанная невесть кем. Даже сильнейший заклинатель, которого видели небеса, Шень Ксянь, не смог закрыть ее проклятым мечом Бисуй. Что может сотня заклинателей рангом ниже него?

Он набирает еще чашу. Золотое вино льется, словно багровая кровь.

— Господин Шень Гуанцзинь, но это ведь не значит, что нам следует сидеть, сложа руки. Заклинатели дали клятву, — Шень Лон ударяет ладонями по столу, наклоняясь в его сторону.

— Что готовы умереть во славу императора. Но заклинатели не готовы выполнить непосильную задачу. Границу миров открыл не человек, не человеку ее закрывать. Заклинатели защищают земли и сына небес, разве не так, господин Хуай Тянь Ши?

Глава Лю Оу без сомнений кивнул.

— Но что касается восстания западных земель, — тут же продолжил глава школы ветра.

— Что касается западных земель, неужели там нет своего генерала? Неужели его армия не справится с подавлением бунта? И неужто вы действительно готовы отвести от границы войско? А тем более, из столицы. — Хао Фасинь склоняет голову набок. — Что если в столице найдутся те, кто поддержит деление земель?

Шень Лон сжал руки в кулаки, и только выдавил из себя:

— Но эти земли не знают покоя. Люди умирают в страхе.

— Люди умирают каждый день.

От произнесенного в зале повисла тишина, и она давила на него, как и все вокруг, как небеса и как люди, что ждут воли богов и воли правителей.

— Вы готовы рискнуть еще большими смертями и разрушениями ради мимолетного мира? Чем подобная смерть отличается от сразившего человека недуга?

— Болезнь может быть неподвластна даже императору. Но со страной я справлюсь. —голос Шень Лона тверд, как, казалось, никогда ранее не был. Его уверенность достигла той меры, когда он готов вступить в спор даже с божеством.

— Сейчас пора сбора урожая. Вы обречете страну на голодную смерть. Вы уничтожите все то, на чем держится гармония этого мира.

— Господин Шень Гуанцзинь, вы предлагаете не предпринимать никаких действий?

Он смотрит на свои руки, и не слышит обращенных к нему молитв. Если бы только верующие могли знать, чего желают, говоря о счастье. Но все, что он может, это продлить беспечную весну. Он заносит руку над картой, и вино льется багровой рекой на все земли, на все моря, смывая горы и реки, пустоши и леса, смывая названия городов и стран, пока не накрыл пиалой точку, что раньше была столицей.