Часть 8: Темнота кладовки.

После первой попытки за Лидией установили наблюдение. Не такое, как в фильмах - без камер и охраны, но достаточное, чтобы она не оставалась одна ни на минуту. Синьора Феррара приставила к ней сначала Джулию, потом Марту, потом Софию - они должны были ходить с ней в туалет, в столовую, в библиотеку, спать рядом, дышать ей в затылок. Лидия ненавидела это. Она ненавидела их всех.

В пятнадцать, пятого февраля, она попробовала снова. Она украла в медицинском кабинете упаковку таблеток - не помнила каких, просто схватила то, что лежало в шкафу, пока медсестра отвлеклась. Она спрятала их под матрасом и ждала подходящего момента. Момент не пришёл. Ночью Марта проснулась, потому что Лидия ворочалась, и увидела, как она достаёт таблетки из-под матраса. Марта закричала. Прибежала Феррара. Лидию отвели в кабинет, промыли желудок - больно, противно, снова больница, снова врачи, снова иглы. Таблетки даже не успели подействовать. Её спасла чужая бессонница.

В шестнадцать, пятого февраля, она попробовала снова. Она нашла в подсобке верёвку - старую, грязную, пахнущую мышами. Она спрятала её в рукав и весь день ждала вечера. Вечером, когда все ушли в столовую, она осталась в комнате. Она привязала верёвку к крюку в потолке - тому самому, на котором когда-то висела лампа, - и сделала петлю. Она надела петлю на шею. Она хотела прыгнуть. Но дверь открылась. Вошла Катерина - она забыла что-то в комнате. Она увидела Лидию с петлёй на шее и закричала. Прибежали другие. Лидию сняли. Верёвку отобрали. Феррара ударила её по лицу - сильно, так, что остался след. "Ты что, хочешь, чтобы меня посадили?" - кричала она. Лидия не ответила. Она просто смотрела в стену.

После этого её перевели в отдельную комнату. Маленькую, с одной кроватью и окном с решёткой. Дверь запиралась снаружи. В туалет - только по расписанию. В столовую - только в сопровождении. Она была одна. Всегда одна. И это было хуже, чем насмешки. Хуже, чем побои. Хуже, чем всё.

Потому что в одиночестве не было даже надежды. Надежды на то, что кто-то придёт. Что кто-то поможет. Что кто-то скажет: "Я тебя понимаю". Никто не приходил. Никто не помогал. Никто не понимал.

А потом был тот день. Не пятое февраля. Обычный день. Серая среда. Лидия возвращалась из библиотеки - ей разрешили ходить в библиотеку, потому что книги были единственным, что её успокаивало. Она несла стопку книг. Она думала о том, что сегодня, может быть, удастся почитать спокойно. Может быть, сегодня никто не придёт. Может быть, сегодня её оставят в покое.

Она не дошла до своей комнаты. Её перехватили в коридоре. Джузеппе и ещё четверо - Марко, Лука, Андреа и Стефано. Все старше. Все крупнее. Все злее. Они схватили её за руки и потащили в подсобку - ту самую, где она нашла верёвку. Там было темно и пахло сыростью. Они закрыли дверь.

Лидия не сопротивлялась. Она уже знала, что сопротивляться бесполезно. Она просто смотрела на них и ждала. Она не знала, что будет. Но она знала, что будет плохо. Всегда было плохо.

Сначала её били. Джузеппе ударил первым - кулаком в живот. Лидия согнулась. Потом Марко - по лицу. Потом Лука - ногой по спине. Она упала на пол. Они били её ногами. По голове, по рёбрам, по рукам. Она закрывала лицо руками. Она считала удары. Один, два, три, четыре. Она сбилась. Начала заново. Один, два.

Потом они остановились. Лидия лежала на полу и тяжело дышала. Всё тело болело. Кровь текла из носа и из губы. Она хотела, чтобы они ушли. Она хотела, чтобы всё закончилось. Но они не ушли.

"Теперь ты," - сказал Джузеппе, и посмотрел на Марко.

Марко ухмыльнулся. Он наклонился над Лидией. Он схватил её за волосы и поднял голову. Он посмотрел ей в глаза. Лидия увидела в его глазах что-то, чего не видела раньше. Что-то голодное. Что-то тёмное.

"Ты же жирная," - сказал он. - "Ты должна быть благодарна. Мы делаем тебе одолжение."

Он повалил её на пол. Она попыталась оттолкнуть его, но он был сильнее. Он был намного сильнее. Он сорвал с неё одежду - грубо, быстро, так, что ткань трещала. Лидия закричала. Впервые за долгое время - закричала. Но никто не услышал. Подсобка была в подвале. Там никого не было.

Марко сделал то, что хотел. Лидия не смотрела. Она закрыла глаза и ушла куда-то в себя. Она считала. Один, два, три. Она считала его движения. Один, два, три. Она считала всё, что можно было посчитать, чтобы не думать о том, что происходит с её телом. Потому что её тело больше не принадлежало ей. Оно принадлежало им. Всем им.

Потом был Джузеппе. Потом Лука. Потом Андреа. Потом Стефано. Они делали это по очереди. Они смеялись. Они говорили вещи, от которых хотелось умереть. Они трогали её грудь. Они сжимали её так, что оставались синяки. Они делали больно. Очень больно. Больнее, чем всё, что было раньше.

Когда они закончили, Лидия лежала на полу. Она не двигалась. Она не плакала. Она просто лежала и смотрела в потолок. Тёмный потолок. Без трещин. Она не считала. Она больше не могла считать.

А потом Джузеппе достал нож. Маленький, складной, с блестящим лезвием. Лидия увидела нож и почувствовала, как что-то внутри неё сжалось. Нож. Опять нож. Как тогда, в пять лет. Как тогда, когда мама резала папу.

"Ты никому не скажешь," - сказал Джузеппе. - "Поняла? Если скажешь - мы тебя убьём. Но перед этим сделаем всё то же самое. Только хуже."

Он наклонился и провёл ножом по её спине. Не глубоко. Просто чтобы оставить след. Лидия почувствовала, как лезвие рассекает кожу. Боль. Острая, жгучая. Она закусила губу, чтобы не закричать. Она не хотела давать им удовольствие. Она не хотела, чтобы они видели, что ей больно.

Он провёл ножом ещё раз. Глубже. По боку. Кровь потекла по её телу. Лидия почувствовала, как что-то горячее и мокрое стекает по спине. Она смотрела в потолок. Тёмный. Без трещин. Она думала о тетради. О кривой букве "А". О том, что так и не научилась писать её правильно.

Джузеппе порезал её ещё несколько раз. По рукам. По животу. По бёдрам. Не смертельно. Но достаточно, чтобы остались шрамы. Достаточно, чтобы она запомнила. Достаточно, чтобы она никогда не забыла.

Потом они ушли. Они оставили её на полу. Голую, избитую, изрезанную. Они закрыли дверь. Лидия осталась одна. В темноте. В холоде. В крови.

Она лежала и смотрела в потолок. Она думала о том, что хотела умереть. Но не умерла. Она думала о том, что хотела, чтобы всё закончилось. Но не закончилось. Она думала о том, что хотела, чтобы кто-то пришёл. Но никто не пришёл.

Она лежала там несколько часов. Может быть, всю ночь. Она не знала. Время перестало существовать. А потом дверь открылась. Вошла синьора Феррара. Она увидела Лидию на полу. Увидела кровь. Увидела всё. И ничего не сказала. Она просто подняла её, отвела в комнату, дала ей одежду и ушла. Не вызвала врачей. Не вызвала полицию. Ничего. Потому что скандал был хуже, чем изнасилованная девочка.

Шрамы остались. Они были глубокими, яркими, уродливыми. Они напоминали ей о том, что случилось. Каждый раз, когда она смотрела на себя в зеркало, она видела их. И вспоминала. И ненавидела себя. И ненавидела их. И ненавидела весь мир.

Но она не сказала никому. Никогда. Потому что знала: если скажет - будет хуже. Всегда хуже. Всегда.

Ей было шестнадцать. Впереди было ещё два года детского дома. Два года насмешек. Два года побоев. Два года одиночества. Она этого ещё не знала. Она просто лежала. И ждала.