Часть 7: Первая.

Ей исполнилось четырнадцать. Она не сказала об этом никому. Она просто проснулась утром, открыла глаза и поняла, что сегодня - пятое февраля. Она знала эту дату. Она всегда её знала. Потому что это был единственный день в году, который принадлежал ей. День, когда она родилась. День, когда умер её отец. День, когда её мать увезли в наручниках.

Она лежала на кровати и смотрела в потолок. Трещины. Она давно перестала их считать. Их было слишком много. Как и всего остального.

За окном было серое утро. Девочки ещё спали. Лидия лежала тихо, чтобы никого не разбудить. Она думала. Не о чём-то конкретном - просто думала. О том, что ей четырнадцать. О том, что она живёт в детском доме уже девять лет. О том, что за эти девять лет не было ни одного дня, когда ей было бы хорошо. Ни одного.

Она вспомнила больницу. Белый потолок. Иглу. Огонь в венах. Крики врачей. Она вспомнила, как задыхалась, как умирала, как её спасали. Она вспомнила страх. Тот страх, который с тех пор жил в ней постоянно. Он никуда не ушёл. Он просто стал тише. Но он был там. Всегда.

Она вспомнила, как вернулась в детский дом. Как Джузеппе сказал: "Ты чего, жирная, сдохнуть не смогла?" Как все засмеялись. Как она прошла мимо. Как легла на кровать. Как с тех пор всё стало хуже.

Потому что после больницы на неё стали смотреть. Больше, чем раньше. Врачи в больнице записали что-то в её карту. Что-то про попытку. Что-то про то, что она "нуждается в наблюдении". Синьора Феррара стала следить за ней. Девочки стали шептаться. Мальчики стали злее. Все как будто поняли, что она сломанная. И сломанных нужно добивать.

Избиения стали чаще. Почти каждый день. Джузеппе и его друзья - теперь их было шестеро, все старше её - загоняли её в углы, в туалеты, в пустые классы. Они били её по лицу, по животу, по спине. Они хватали её за грудь и сжимали так, что оставались синяки. Они говорили вещи, от которых хотелось выть. Но Лидия не выла. Она терпела. Она всегда терпела.

Но сегодня было пятое февраля. И что-то в ней изменилось. Не громко. Не резко. Просто тихо. Как будто внутри щёлкнул выключатель. И свет погас.

Она встала с кровати. Девочки ещё спали. Она надела свою одежду - старую, серую, с чужого плеча. Она посмотрела на тетрадь, которая лежала на тумбочке. Она больше не прятала её под матрас. Она носила её с собой. Тетрадь была единственной вещью, которая осталась у неё. Тетрадь с кривой буквой "А".

Она взяла тетрадь и положила её обратно на тумбочку. Она не хотела брать её с собой. Пусть останется здесь. Пусть кто-нибудь найдёт. Пусть кто-нибудь увидит кривую букву "А" и поймёт, что здесь жила девочка, которая пыталась. Которая всегда пыталась. Но у которой ничего не получилось.

Она вышла из комнаты. Коридор был пустой. Тусклый свет лампы мерцал. Она шла босиком - ботинки остались под кроватью. Ей было всё равно. Она шла к лестнице. Она знала, куда идёт. Она думала об этом не вчера. Не сегодня. Она думала об этом всегда. Просто сегодня наконец решила.

Лестница вела на крышу. Дверь на крышу всегда была заперта, но замок был сломан. Лидия знала это. Она видела, как старшие мальчики лазили туда курить. Она знала, что дверь открывается, если толкнуть её плечом. Она знала, что на крыше есть край. И что за краем - пустота.

Она поднялась по лестнице. Ступеньки были холодные и грязные. Она не чувствовала холода. Она вообще ничего не чувствовала. Она просто шла. Одна ступенька. Вторая. Третья. Она не считала. Сегодня она не считала.

Дверь на крышу открылась с первого толчка. Лидия вышла на крышу. Утро было серое, холодное. Небо было затянуто тучами. Где-то внизу шумел город - машины, люди, жизнь. Лидия не слышала этого. Она слышала только ветер. И тишину.

Она подошла к краю. Посмотрела вниз. Высоко. Очень высоко. Она не испугалась. Она не почувствовала ничего. Она просто стояла и смотрела. На асфальт. На маленькие точки - людей, которые шли по своим делам. Они не знали, что наверху стоит девочка. Они не знали, что она сейчас сделает. Они не знали ничего.

Лидия подумала о маме. О том, как мама улыбалась, когда резала папу. О том, как мама сказала: "Я люблю тебя". Она подумала о папе. О том, как он приходил к ней ночью. О том, как от него пахло потом и алкоголем. Она подумала о Джузеппе. О том, как он бил её. О том, как он трогал её. Она подумала о врачах. О том, как они вводили ей что-то в вену. О том, как она умирала.

Она подумала о тетради. О кривой букве "А". О том, что так и не научилась писать её правильно. О том, что теперь уже не научится.

Она закрыла глаза. Сделала шаг вперёд. И полетела.

Ветер свистел в ушах. Сердце колотилось. Или, может быть, это было не сердце. Может быть, это была земля, которая приближалась. Лидия не думала. Она просто падала. Вниз. Вниз. Вниз.

Она не помнила удара. Она помнила только тишину. А потом - боль. Огромную, всепоглощающую боль. Как будто всё тело разом взорвалось. А потом - ничего. Темнота. Тишина. Покой.

Она не умерла.

Она очнулась в больнице. Снова. Белый потолок. Белые стены. Белые халаты. Врачи. Иглы. Боль. Страх. Всё то же самое. Всё снова.

Она сломала ногу, руку и три ребра. Она повредила позвоночник, но, по счастью, не смертельно. Она потеряла много крови. Но она выжила. Она всегда выживала. Даже когда не хотела.

Она лежала на койке и смотрела в потолок. Белый. Без трещин. Она ненавидела этот потолок. Она ненавидела белый цвет. Она ненавидела врачей. Она ненавидела себя. Она ненавидела всё.

Синьора Феррара приходила к ней. Один раз. Она стояла в дверях и смотрела на Лидию. Молча. Потом сказала:

"Ты понимаешь, что натворила?"

Лидия не ответила. Она просто смотрела в потолок.

"Ты понимаешь, что теперь будет?" - голос Феррары был холодным. - "Тебя будут держать здесь. Будут смотреть за тобой. Ты не сможешь даже в туалет сходить одна. Ты этого хотела?"

Лидия молчала.

"Ты хочешь умереть?" - спросила Феррара. - "Тогда ты дура. Потому что умереть легко. А жить - трудно. И ты будешь жить. Потому что я тебе не позволю сдохнуть. Поняла?"

Лидия не ответила. Феррара ушла. Лидия осталась одна. Она лежала и смотрела в потолок. Белый. Без трещин. Она думала о том, что хотела умереть. Она не сомневалась. Не думала. Не боялась. Она просто хотела, чтобы всё закончилось. Но не закончилось. Не в этот раз.

Её выписали через месяц. Она вернулась в детский дом. На костылях. С загипсованной рукой. С болью в позвоночнике. Девочки смотрели на неё. Мальчики смотрели на неё. Все смотрели. Она стала ещё более заметной. Ещё более уязвимой. Ещё более сломанной.

Избиения не прекратились. Они стали хуже. Потому что теперь она была слабее. Теперь она не могла даже убежать. Теперь она была мишенью, которая не сопротивляется. Джузеппе смеялся:

"Ты чего, жирная, опять сдохнуть пыталась? Плохо старалась. Надо было головой вниз."

Лидия не отвечала. Она просто шла дальше. На костылях. Медленно. Больно. Она снова начала есть. Снова начала совать пальцы в рот. Снова начала жить. Потому что выбора не было. Выбора никогда не было.

Она лежала на кровати и смотрела в потолок. Трещины. Она снова начала их считать. Одна, две, три. Она сбилась. Начала заново. Одна, две. Сбилась. Она больше не могла считать. Она просто лежала. И ждала. Чего - она не знала. Просто ждала.